Купить аккумуляторные шуруповерты Bosch отзывы дрель шуруповерт Bosch.

       далее       назад       начало главы       оглавление      

Глава 9 — В РЕВОЛЮЦИЮ 1905

Кишинёвский погром произвёл сотрясательное, неизгладимое впечатление на российское еврейство. Жаботинский: Кишинёв — это «меж[а], разграничивающ[ая] две эпохи, две психологии». Российские евреи испытывали не просто чувство скорби, но в глубине «что-то такое, из-за чего почти забывалась самая скорбь, — это был позор»1. «Кишинёвская резня сыграла крупную роль в нашем общественном сознании, потому что мы тогда обратили внимание на еврейскую трусость»2.

При уже виденной нами слабости полиции и плохой поворотливости российских властей — вполне естественно, что евреям пришла в голову мысль: а не надеяться на защиту от властей? а создавать свои вооружённые отряды и применять оружие самим? К тому призывала их и группа видных деятелей: и писателей — Дубнов, Ахад-Гаам, Ровницкий, Бен-Ами, Бялик: «Братья... перестаньте плакать и молить о пощаде. Не ждите помощи от своих врагов. Пусть вам поможет ваша собственная рука»3.

Такие призывы «действовали на еврейскую молодёжь, как электрический ток»4. И в накалённой обстановке после кишинёвского погрома стали быстро создаваться еврейские «отряды самообороны» в разных местах черты оседлости. Средства на такие отряды «давало обычно еврейское общество»5, а контрабандный ввоз оружия из-за границы был для евреев вполне осуществим. Часто оружие получали и незрелые юнцы.

Вооружённых группировок среди христианского населения правительство не обнаруживало. С бомбами террористов боролось как могло. Когда же стали появляться боевые отряды, то также естественно, что правительство усмотрело в том начало полного беззакония, начатки гражданской войны — и отряды такие запрещало, сколько у него было сил и досмотра. (И сегодня повсюду в мире осуждаются и запрещаются «незаконные военизированные формирования».)

Весьма боевой такой отряд создался в Гомеле под руководством местного комитета Бунда. Ещё 1 марта 1903 гомельский комитет Бунда провёл «празднование» «казни Александра II»6. При примерном равенстве в Гомеле христианского и еврейского населения7 и крайней решимости здешних еврейских социалистов, формирование вооружённых еврейских отрядов приняло особо энергичную форму. Созданная здесь еврейская самооборона проявила себя во время происшествий 29 августа и 1 сентября 1903 — гомельского погрома.

Гомельский погром, по судебному заключению, был обоюдным: и христиане и евреи нападали друг на друга.

Приходится рассмотреть привременные официальные документы, в данном случае — судебное Обвинительное заключение по гомельскому делу, основанное на немедленных полицейских донесениях. (Полицейские донесения в России в ходе XX века неоднократно доказали свою отчётливую безукоризненную точность — вплоть до суматошных февральских дней 1917 года, до самого того момента, когда полицейские участки Петрограда уже были обложены восставшими, сжигались, и точная информация оборвалась и для всех нас.)

Обвинительный акт на гомельском процессе гласит следующее. «Еврейское население... стало запасаться оружием и организовывать кружки самообороны на случай возникновения противоеврейских беспорядков... Некоторые из гомельских обывателей имели возможность наблюдать целые учения еврейской молодёжи, на которых собирались за городом человек до ста участников и упражнялись в стрельбе из револьверов»8.

«Поголовное вооружение, с одной стороны, сознание своего численного превосходства и своей организованной сплоченности с другой — подняло дух еврейского населения настолько, что среди молодёжи их стали говорить уже не о самозащите, а о необходимости отметить за кишинёвский погром».

Так злоба, проявленная в одном месте, потом отдаётся в другом, далёком — и на совсем невинных.

«Евреи г. Гомеля... в последнее время стали держать себя не только надменно, но и прямо вызывающе; случаи оскорбления крестьян и рабочих как на словах, так и действием стали повторяться всё чаще и чаще, и даже по отношению к интеллигентной части русского общества евреи старались всячески подчёркивать своё презрительное отношение, заставляя, например, сворачивать с тротуаров даже военных». 29 августа 1903 события разразились по мелкому базарному поводу: перебранка между торговкой селёдками Малицкой и покупателем Шалыковым, она плюнула ему в лицо, ссора перешла в драку, «на Шалыкова тотчас же набросились несколько человек евреев, свалили его на землю и принялись бить, чем попало. Человек десять крестьян... хотели вступиться за Шалыкова, но тотчас же раздались особые условные свистки евреев, на которые необычайно быстро собралась большая толпа других евреев... Очевидно тревожные сигнальные свистки... моментально подняли на ноги всё еврейское население города», «отовсюду на базар стали сбегаться и даже съезжаться на извозчиках вооружённые, чем попало, евреи. Очень быстро на Базарной ул. образовалась огромная толпа евреев и заполнила собою весь... Гостиный двор. Все прилегающие к базару улицы также были запружены евреями, вооружёнными камнями, палками, шкворнями, молотками, специально приготовленными кистенями и даже просто железными полосами. Отовсюду раздавались крики: “евреи! на базар! русский погром!” и вся эта масса, разбившись на группы, бросилась избивать убегавших от них крестьян», которых по базарному дню было много. «Побросав покупки, крестьяне — кто успел — вскочили на свои подводы и спешно стали выезжать из города... Очевидцы свидетельствуют, что, настигая русских, евреи били их нещадно, били стариков, били женщин и даже детей. Одну девочку, например, стащили с подводы и, схватив за волосы, волочили по мостовой». Крестьянин Силков остановился поодаль поглазеть и ел булку. В это время пробегавший сзади еврей нанёс ему смертельный удар в шею ножом и скрылся в толпе евреев. Перечисляются и другие эпизоды. Один же офицер был спасён только заступничеством раввина Маянца и владельца соседнего дома Рудзиевского. — Подоспевшая к беспорядкам полиция была встречена «со стороны евреев градом камней и револьверными выстрелами... не только из толпы, но даже из окон и с балконов соседних домов»; «насилия над христианским населением продолжались почти до самого вечера, и лишь с прибытием воинской команды скопища евреев были рассеяны»; «евреи избивали русских и главным образом крестьян, которые... не могли оказать никакого сопротивления как по своей малочисленности по сравнению с еврейской массой, так и по отсутствию средств к самозащите... Потерпевшими в этот день были исключительно русские... много раненых и избитых»9.

О происшествиях 29 августа Обвинительный акт заключает, что они «безусловно имели характер “русского погрома”»10.

Возникло «глубокое негодование в христианской части населения», которое усилило «“радостное возбуждение” евреев, их “восторженное” состояние... “это вам не Кишинёв”». — 1 сентября после гудка на обед железнодорожные рабочие стали выходить из мастерских, необычайно шумно, с возгласами и перекликаниями, — и полицмейстер велел перегородить мост, ведущий в город. Тогда рабочие растеклись боковыми улицами и там «полетели камни в окна ближайших еврейских домов», а тем временем «по городу начали уже организовываться большие группы евреев», их толпа «издали стала бросать палками и камнями в толпу рабочих», «двумя брошенными из еврейской толпы кирпичами» сбили в спину полицейского пристава, он упал и потерял сознание. Русская толпа закричала: «жиды убили пристава!» — и «принялась ожесточённо громить еврейские дома и лавки». Подоспевшая солдатская рота разделила две толпы и обратилась фронтами к той и другой, чем и предотвратила кровопролитие. С еврейской же стороны в солдат бросали камни и стреляли из револьверов, «осыпая бранью военных». Командир роты просил раввина Маянца и доктора Залкинда успокоить евреев, но «и их обращение к толпе успеха не имело, и евреи продолжали неистовствовать»; удалось оттеснить их только с ружьями наперевес. Главный успех роты был недопущение «громил в центральную часть города, где расположены богатые еврейские магазины и дома». Тогда толпа громил растеклась по окраинам и громила там. Полицмейстер снова увещал, но ему кричали: «Жидовский батька, ты нас предал!» Залпами роты, и в русских и в евреев, погром был прекращён, но спустя два часа возобновился в предместьи, был снова залп в погромщиков, несколько убитых и раненых, и погром прекратился. Однако в центре города Акт описывает «еврейски[е] скопища, державши[е] себя крайне вызывающе и оказывавши[е] сопротивление войскам и полиции... Так же, как и 29 августа, все они были вооружены... многие — револьверами и кинжалами» и «даже в войска, призванные для защиты их имущества, стреляли из револьверов и забрасывали их камнями»; «на шедших в одиночку русских, не исключая и солдат... нападали с оружием», убили крестьянина и нищего. За день получили «смертельные повреждения» три мещанина-еврея. К вечеру беспорядки прекратились. Смертельные ранения получили 5 евреев и 4 христиан. «От погрома пострадало около 250 еврейских торговых и жилых помещений». У евреев «громадное большинство активно действовавших масс состояло исключительно из... молодёжи», а многие лица «более зрелого возраста», а также и дети, подавали камни, доски, брёвна11.

Описания этих событий мы вообще не встречаем у авторов-евреев.

«Гомельский погром не застал организацию врасплох. К нему давно уже готовились, тотчас после кишинёвских событий приступили к организации самообороны»12. Всего через несколько месяцев после Кишинёва евреи могли уже не презирать себя за покорность, как обвинял их поэт Бялик и другие. И, как вообще со всеми самовооружёнными группами, граница между защитой и нападением становилась неясной. Первое питалось кишинёвским погромом, второе революционностью организаторов.

(Активность еврейской молодёжи проявлялась и раньше. Например, в 1899 разгласился по России случай «Шкловского избиения»: в городе Шклове, где жило евреев к русским 9:1, произошло жестокое избиение безоружных — в увольненьи со службы — русских солдат евреями. Сенат, рассмотрев эпизод, признал его проявлением племенной и религиозной вражды евреев к христианам, по той же статье, что судили кишинёвских погромщиков.)

Эту активность не приходится отнести всю на счёт одного Бунда. «Во главе этого процесса [ускоренного создания самообороны] стоят сионисты и партии, примыкающие к сионистам, — сионисты-социалисты и “Поалей-Цион”». Так и в Гомеле в 1903 «большинство отрядов было организовано партией “Поалей-Цион”»13. (Противоречие с Бухбиндером, превозносителем Бунда, — не предпочту, кому верить.)

Когда достигло Петербурга известие о погроме в Гомеле — Бюро Защиты евреев командировало туда двух адвокатов: тех же Зарудного и Н. Д. Соколова — для быстрейшего частного расследования. — Зарудный опять собрал «абсолютные доказательства», что погром организован Охранным отделением14, — и опять же они остались не опубликованы и не использованы к выгоде публичности. (Вслед за ним, но 30 лет спустя, и Слиозберг, участвовавший в гомельском процессе, в своих трёхтомных воспоминаниях с непостижимой для юриста бездоказательностью, ошибаясь при этом и во времени события, и эти огорчительные промахи пожилого возраста так никем и не исправлены, — считает гомельский погром искусственно организованным полицией. Он также исключает любое нападающее действие со стороны самооборонных отрядов Бунда и Поалей-Цион. Пишет о них крайне неразборно и неясно, вроде: «молодёжь из самообороны быстро ликвидировала бесчинство и прогнала крестьян», «быстро стекались молодые люди евреи и во многих случаях им удавалось отогнать погромщиков»15, — как будто даже и без применения оружия?..)

Официальное расследование шло размеренно, последовательно — между тем Россия уже вдвинулась в Японскую войну. И гомельский процесс состоялся только в октябре 1904 — уже в раскалённой политической атмосфере.

Перед судом предстали 44 христианина и 36 евреев, и вызвано около 1000 свидетелей16. От Бюро Защиты туда были посланы адвокаты — Слиозберг, Куперник, Мандельштам, Кальманович, Ратнер, Кроль. С еврейской точки зрения несправедливым было то, что среди подсудимых вообще состоял кто-либо из евреев: этим всему русскому еврейству «было как бы дано предостережение не прибегать к самообороне»17. С точки: же зрения русской и правительственной «самооборона» в данном случае таковой и не являлась. Но адвокаты подсудимых евреев даже не занимались деталями, не указывали: на реальные уничтожения еврейского имущества, а только: вскрыть «политические мотивы» погрома, например акцентировать, что еврейская молодёжь в той свалке кричала «долой самодержавие!». Вскоре же сами адвокаты решили: покинуть своих подзащитных и всем вместе уйти с суда в знак ещё большей демонстрации — повторить кишинёвский прецедент18.

Этот находчивый и революционный ход либеральной адвокатуры был вполне в духе декабря 1904 — взорвать само судоговорение!

После их ухода «процесс стал быстро подвигаться к концу», уже по сути событий. Часть евреев была оправдана, другая часть получила наказание не строже 5 месяцев, «осуждённым христианам было назначено наказание такое же, как и евреям»19. В результате, осуждено было тех и других примерно поровну20.

 

 

Вползая в японскую войну, недальновидно упорствуя в конфликте о правах на Корею, ни император Николай II, ни окружавшие его высшие сановники начисто не понимали, насколько уязвимо международное положение России со стороны Запада, и особенно со стороны «традиционно-дружественной» Америки. Они совсем не учитывали и быстрорастущую силу западных финансистов, уже значительно влиявших на политику великих: держав, при растущей их зависимости от кредита. В XIX веке такого явления ещё не было — и медлительное российское правительство не угналось уследить за ним.

А на Западе после кишинёвского погрома прочно укрепилось отвращение к России, представление как о засидевшемся чучеле, азиатской деспотической стране, где царит мрак, эксплуатация народа, безжалостное содержание революционеров в нечеловеческих страданиях: и лишениях, а теперь вот — и массовые «тысячные» убийства евреев, и направляемые ведь самим правительством! (А правительство, как мы видели, не угналось расселять эту извращённую версию вовремя, доказательно и энергично.) И на Западе стало вполне возможным, даже достойным, надеяться на скорейшую революцию в России: она была бы благом для всего мира, а в частности — для российских евреев.

И на всё это тут же наложились — и бездарность, и беспомощность, и неготовность в ведении той дальней войны против, тогда казалось, слабой, маленькой страны, и это — при открытой раздражённой оппозиции российской общественности, страстно желающей своей стране поражения.

Сочувствие Соединённых Штатов к Японии активно выражалось американской печатью. Американская пресса «приветствовала каждую японскую победу и не скрывала надежд, что Россия будет быстро и решительно побеждена»21. О том, что симпатии президента Теодора Рузвельта были на стороне Японии и он поддерживал её, дважды упоминает Витте22. И сам Рузвельт: «как только эта война разразилась, я довёл самым вежливым и дискретным образом до сведения Германии и Франции, что в случае антияпонской комбинации» в союзе с Россией, «я тотчас встану на сторону Японии и не остановлюсь в дальнейшем ни перед чем, что окажется нужным в её интересах»23. Можно предположить, что такое отношение Рузвельта не могло остаться тайной для Японии.

И в этом на первый план выступил уже известный, крупнейший тогда банкир Яков Шифф — один «из величайших евреев, душевные стремления которого могли получить осуществление, благодаря его исключительному положению в мире экономическом»24. — «Шифф рано стал заниматься коммерческими делами», из Германии переехал в Нью-Йорк, вскоре стал во главе банка Кун, Леб и К°. К 1912 «является в Америке железнодорожным королём, ему принадлежат 22 тыс. миль рельсового пути», он «известен также в качестве щедрого и энергичного благотворителя; в особенности отзывается он на еврейские общественные нужды»25. Шифф горячейше принимал к сердцу судьбы российского еврейства, и был поэтому враждебен России до самого 1917. По современной Еврейской (иерусалимской, на английском языке) энциклопедии, «Шифф выдающимся образом участвовал в даче займов своему правительству и иностранным, из которых самым впечатляющим был заём Японии в 200 млн. долларов во время русско-японской войны 1904-05. Чрезвычайно разгневанный антисемитской политикой царского режима в России, он с радостью поддержал японские военные усилия. Он последовательно отказывался участвовать в займах для России и использовал своё влияние, чтобы удержать и другие фирмы от размещения русских займов, в то же время оказывая финансовую поддержку группам самообороны русских евреев»26. Но если деньги на своё вооружение получали революционные Бунд и Поалей-Цион, то не менее вероятно, что такая помощь могла идти и другим российским революционерам (включая эсеров, в те годы резко действовавших террором). Есть свидетельство, что в разговоре с чиновником российского министерства финансов и своим дальним родственником Г. А. Виленкиным Шифф «признал, что через него поступают средства для русского революционного движения», а для остановки такой помощи «дело зашло слишком далеко»27. В России же барон Г. О. Гинцбург продолжал ходатайствовать за еврейское равноправие. В 1903 он во главе еврейской делегации посетил Витте: выразить пожелание российского еврейства об уравнении в гражданских правах. Витте (который в роли главы кабинета министров и раньше занимался еврейским вопросом) тогда им ответил: равноправие евреям может быть дано лишь постепенно, но, «чтобы он мог поднять этот вопрос, евреи должны усвоить себе “совсем иное поведение”» — отказаться бы от участия в общей политической деятельности. «Это не ваше дело, предоставьте это русским по крови и по гражданскому положению, не ваше дело нас учить, заботьтесь о себе». Гинцбург, Слиозберг и Кулишер согласились тогда с его мнением, остальные присутствующие — нет, и в особенности возражал Винавер: «настал момент... полно[го] равноправия для всех подданных [России]... евреи должны всеми своими силами поддерживать русских, которые этого добиваются и за это воюют с властью»28.

А от японской войны, уже в начале 1904, российское правительство стало искать западной финансовой поддержки — и ради неё готово было обещать расширение прав евреям. По поручению Плеве видные лица снеслись об этом с бароном Гинцбургом — и был послан за границу Слиозберг для зондирования мнений среди крупнейших еврейских финансистов. Я. Шифф в принципе «отклонил всякий торг о количестве и качестве прав евреев». Он может «вступить в финансовые сношения только с правительством, которое стоит на почве признания равенства всех граждан в политических и гражданских правах... “Финансовые... отношения можно поддерживать только с цивилизованными странами”». И парижский барон А. Ротшильд также отказался: «Не расположен пойти на финансовую комбинацию даже при тех облегчениях, которые русским правительством могут быть даны евреям»29.

Витте удалось получить крупный заём без содействия еврейских финансовых кругов. Тем временем российское правительство в 1903-1904 предприняло шаги (частью упомянутые выше) к ослаблению ограничений еврейских прав. Первым и самым значительным из них, ещё при жизни Плеве, было, в исключение Правил 1882 г., освобождение от запрета для евреев 101 крупного населённого пункта, не считавшихся ещё городами, но многие — с оживлённой торгово-промышленной деятельностью и торговлей хлебом30. Затем — распоряжение о переводе группы евреев в присяжные поверенные из помощников, что было преграждено с 188931. — А после убийства Плеве и с «эпохи доверия» кратковременного министра внутренних дел Святополк-Мирского ослабления продолжались. Тут — снятие ограничений 1882 с евреев, получивших высшее образование, включая жительство в запретных дотоле областях Войска Донского, Кубанской и Терской. Тут был и отменён запрет жительства в 50-вёрстной приграничной полосе; а также возвращено (отнятое при Александре II после 1874) право повсеместного в Империи жительства и «воинским чинам из евреев... беспорочно служивши[м] в действующих войсках»32. И, по случаю рождения наследника трона в 1904, прощены евреям денежные взыскания за уклонения от воинской повинности.

Однако — опозданы были эти уступки. В крутом узле японской войны, куда увязла Россия, уже не принимали их, как видим, ни еврейские финансисты Запада, ни большинство еврейских деятелей России, ни, тем более, — еврейская молодёжь. И в ответ на обещательные заявления Святополк-Мирского при вступлении в должность, что евреям будет облегчена и черта оседлости и право избирать занятия, — было выдвинуто заявление «свыше 6.000 лиц» (подписи собирала Еврейская Демократическая группа): «Считаем бесплодной всякую попытку удовлетворить и успокоить еврейское население какими-либо частичными улучшениями. Считаем несостоятельной всякую политику постепенного устранения тяготеющих над нами ограничений... Мы ждём уравнения нас в правах... как дела чести и справедливости»33.

А от правительства, увязшего в войну, — требовать стало легче.

Само собой, при том презрении к власти, каким кипело в те годы российское образованное общество, было бы странно ожидать массовый патриотический энтузиазм от еврейской молодёжи. По данным долголетнего тогда военного министра, а затем главнокомандующего на Дальнем Востоке генерала Куропаткина, «в 1904 году число не явившихся к призыву евреев увеличилось вдвое против 1903 года. Призвано было 66.000 евреев; не явилось без уважительных причин свыше 20.000. На каждую тысячу призываемых недобор был свыше 300 человек, в то время как недобор среди русского племени составил на 1.000 человек — всего 2 человека. Да и те евреи, которые были призваны из запаса, массами бежали с пути на театр военных действий»34.

Косвенная американская статистика подсказывает, что с начала японской войны потекла массовая эмиграция евреев призывного возраста. А именно, за два военных года иммиграция евреев в Америку возросла особо резко среди рабочего (14-44) возраста и мужчин. За 1904 и 1905 — рабочего возраста приехало на 29 тысяч больше, чем следовало бы ожидать (сравнительно с остальными иммигрантами), а мужчин прибыло на 28 тысяч больше, чем следовало бы ожидать (сравнительно с женщинами). После этих двух лет соотношение восстановилось35. (Газета «Киевлянин» привременно утверждала, что «20-30 тысяч солдат и запасных солдат из евреев... чуть не поголовно скрылись и бежали за границу во время японской войны»36.)

В статье «Воинская повинность в России» та же Еврейская энциклопедия приводит сравнительную таблицу недобора призывников христиан и евреев; и по официальным цифрам относительный недобор евреев в сравнении с христианами составлял, на тысячу призывников: в 1902 — соответственно 30 и 1, в 1903 — 34 и 1. По утверждению Энциклопедии, еврейские призывники могли не явиться и по причинам эмиграции, незарегистрированной смерти, неправильного учёта. Но необъяснённое отсутствие в её таблице именно 1904 и 1905 годов лишает всякой возможности прямо судить о недоборе во время войны37.

О воевавших же Энциклопедия утверждает, что в войне участвовало тоже от 20 до 30 тыс. евреев, не считая 3 тысяч евреев-врачей; и указывает, что даже «Новое время», враждебно относившееся к евреям, признавало мужественное поведение евреев на той войне38. — Это вполне согласуется со свидетельством ген. Деникина: «В российской армии, солдаты-евреи, сметливые и добросовестные, создавали себе всюду нормальное положение и в мирное время. А в военное — все перегородки стирались сами собой и индивидуальная храбрость и сообразительность получали одинаковое признание»39. — И исторический факт: геройство Иосифа Трумпельдора, который, и руку потеряв, пожелал остаться в строю40. Отличился и не он один.

В конце неудачной для России японской войны президент Теодор Рузвельт согласился на посредничество в переговорах с Японией (в Портсмуте, США). Ведший эти переговоры Витте вспоминает о «депутации еврейских тузов, являвшихся ко мне два раза в Америке говорить об еврейском вопросе». Это были Яков Шифф, крупнейший юрист Луи Маршалл, Оскар Страус и др. — Теперь положение России было весьма ущемлённое, и оно диктовало российскому министру более уступчивый тон, чем в 1903. Доводы Витте «вызвал[и] резкие возражения Шиффа»41. Пятнадцать лет спустя член той делегации Краус, к 1920 Президент ложи Бней Брит, вспомнил их так: «Если царь не даст своему народу те свободы, на которые он имеет право, то революция сможет установить республику, через которую те свободы и будут достигнуты»42.

В тех же неделях проявилась и ещё одна зреющая мина под русско-американскими отношениями. Провожая Витте, Т. Рузвельт передал предупреждение русскому императору, что давний (с 1832) взаимовыгодный русско-американский торговый договор пострадает, если в России будут применять вероисповедные ограничения к приезжающим американским деловым людям43. Этот протест — с одной стороны, конечно, принципиальный — на практике касался, в основном, уже заметного числа российских евреев, от эмиграции получивших американское гражданство. Они снова возвращались в Россию, — часто и для революционной работы, — но уже как купцы, которые не должны испытывать теперь ограничений в деятельности и местности. Этой мине предстояло взорваться несколькими годами позже.

К 1904 в Штутгарте уже не первый год издавалось «Освобождение» и большая масса русского образованного общества почти нескрываемо принадлежала душой к нелегальному Союзу Освобождения. Осенью 1904 по всем крупным городам России прокатилась «банкетная кампания» с накалёнными и вещательными тостами к свержению «режима». Из-за границы на банкеты тоже подоспевали, с публичными речами (например Тан-Богораз).

«Политическое оживление охватило все крути еврейского общества». Оно готовно втягивалось в это политическое кипячение, уже и без различия классов и партий. И «многие выдающиеся еврейские деятели, даже национально настроенные, входили... в нелегальный “Союз Освобождения”»44. Вместе со всем русским либеральным обществом они были «пораженцами» в японской войне. Вместе со всем обществом восторгались удавшимися «казнями» министров Боголепова, Сипягина, Плеве. А вся русская «прогрессивная» общественность даже толкала евреев в эту сторону, не допускала, чтобы еврей был правее левого демократа, а ещё бы естественней — социалист. Еврей-консерватор — это отталкивало! Даже в академической Еврейской Историко-Этнографической комиссии «в бурные годы уже не было времени для спокойной научной деятельности... надо было “делать историю”»45. — «Радикальные и революционные течения в русском еврействе всегда исходили из того, что проблема равноправия евреев... основная историческая задача российского еврейства будет разрешена только тогда, когда будет отрублена вся голова Медузы, со всеми вьющимися из неё змеями»46.

В эти годы сильно активизировалось петербургское Бюро Защиты евреев, с задачей «бороться против антисемитской литературы и распространять надлежащие сведения о правовом положении евреев, с целью, главным образом, влиять на общественное мнение русских либеральных кругов». (В этом, пишет Слиозберг, широко помогали средства международного ЕКО.)47 Но влиять — не столько на русское общество. В самой России не возникало филиалов Бюро — ни даже в Москве, Киеве и Одессе: с одной стороны, пропаганда сионизма поглотила «всю энергию наиболее интеллигентных евреев», с другой — пропаганда бундистская захватила большую часть еврейской интеллигентной молодёжи. (Слиозберг настаивал осудить Бунд, Винавер препятствовал тому, считая, что не следует ссориться с Бундом: он «обладает энергией, пропагандистской силой».)48 — Однако Бюро Защиты вскоре установило прочные связи взаимной информации и взаимопомощи с Американским Еврейским комитетом (президентами которого были Я. Шифф, затем Луи Маршалл), Англо-Еврейским комитетом (Клод Монтефиоре, Люсьен Вульф), Альянсом в Париже и Комитетом помощи немецким евреям (Hilfsverein der deutschen Juden, Джеймс Симон, Поль Натан)49.

Описывает М. Кроль: «Жизненным нервом нашего кружка было “бюро прессы” [для распространения] достоверной информации о положении евреев в России в современной печати русской и иностранной». Эту работу взял на себя А. И. Браудо. «Он выполнял её превосходно. При тогдашних русских условиях такая работа должна была вестись с большой осторожностью», требовала соблюдать «строжайшую конспирацию. Даже члены “Бюро Защиты” не знали, каким образом и какими путями ему удавалось провести ту или иную кампанию в прессе... целый ряд статей, появившихся в русской или заграничной повременной печати, и нередко производивших большое впечатление, были доставлены в соответственные газеты и журналы или лично Браудо, или благодаря его усилиям»50.

«Доставка достоверной информации» ради возбуждения «той или иной кампании в прессе» — производит несколько жутковатое впечатление, особенно зная уже весь опыт XX века. На сегодняшнем языке это называется: умелое манипулирование прессой.

В марте 1905 Бюро Защиты созвало в Вильне организационный съезд «Союза для достижения полноправия еврейского народа в России»51, но на том вскоре самораспустилось, перетекло в руководство Союза Полноправия. (Термин «полноправие» как более сильный, чем «равноправие», предложил Винавер. Ныне его смягчённо вспоминают как «Союз для достижения полного равноправия»52.)

Хотели, чтобы этот новый Союз объединил все еврейские партии и группы53. Но бундисты порочили тот съезд и Союз, считая его буржуазным. Однако многие сионисты — не удержались в своей сионистской отдалённости. Поток начавшейся российской революции внёс в их ряды раскол за расколом. И из разных течений повлеклись: ну как не принять участие в том великом, что совершается вот прямо тут? А приняв участие — они повлияли на задуманное чисто гражданское направление съезда. Крепло сознание, что нельзя бороться только за гражданские права — но с той же энергией и за национальные54.

Слиозберг возражал этому влиянию сионистов, «желавших выделить евреев из числа граждан России», эти требования «заявлялись часто лишь... с демагогической целью». Ибо российское еврейство «нисколько не было стесняемо в проявлении своей национальной жизни... Было ли уместно возбуждать вопросы о национальной автономии евреев, которой в сущности не имеет ни одна национальность России, тогда, когда и сам русский народ, в своей православной части, далеко не свободен в проявлении своей религиозно-национальной жизни?» Но «время было такое, когда демагогия на еврейской улице приобретала особенное значение»55.

Итак, вместо до сих пор всем ясного «равноправия» — ещё не достигнутого, но кажется уже не поспевающего за политическим моментом, — выдвинули лозунг еврейского полноправия. Под полноправием понималось: сверх равноправия ещё «национальная автономия». «Да впрочем, заявившие эти требования едва ли отдавали себе ясный отчёт о смысле и содержании этих требований. Учреждение еврейских школ никаким законом ограничено не было. Требовался русский язык... поскольку речь идёт не о хедерах. Но и... другие более цивилизованные государства... держались государственного языка как в сношениях с властями, так и в школе»56. — Никакой «национальной автономии» у евреев не было и в Соединённых Штатах. Однако «достиженцы» («Союз для достижения...») хотели в пределах России «национально-культурного самоопределения» с широкой автономией еврейских общин (а заодно: секуляризовать их, оторвать от еврейского же религиозного влияния — идея пригодная и сионистам, и социалистам). Позже это формулировалось как «национально-персональная автономия». (И, в частности, чтобы еврейские культурно-бытовые учреждения содержались на счёт государства, но оно не вмешивалось бы в их деятельность.) — А как может «самоуправляться» территориально-рассеянная нация? 2-й съезд Союза, в ноябре 1905, вынес решение: созывать Всероссийское Еврейское Национальное Собрание57.

Все эти идеи, и «национально-персональная автономия» еврейства в России, проявлялись и продержались в разных формах до самого Семнадцатого года. Однако Союз Полноправия не оказался долговечен. В конце 1906 от него откололась противосионистская Еврейская Народная группа (Винавер, Слиозберг, Кулишер, Штернберг), отказавшаяся от задачи Еврейского Национального Собрания; вскоре затем — и Еврейская Народная партия (С. Дубнов, духовный и культурный национализм, в частности гарантировать право еврейского языка повсеместно в публичной жизни, — но на какие средства и каким образом?..); и ещё Еврейская Демократическая группа (Брамсон, Ландау), близкая к трудовикам58. Обвиняли Союз Полноправия и в том, что он примкнул к кадетской партии и потому «не может представлять еврейское население в России»; а сионисты считали «достиженцев» «чуть ли не ассимиляторами», социалисты — упрекали в буржуазности59. — В начале 1907 Союз перестал существовать60.

Сионисты же всё дальше увлекались вихрем идущей, кажется, российской революции, и в ноябре 1906 их всероссийский съезд в Гельсингфорсе признал «необходимым не только повернуться лицом к повседневным нуждам и требованиям русского еврейства, но и вложиться вплотную в его политическую и общественную борьбу»61; Жаботинский настаивал внести в сионистскую программу требование установить в России народовластие; Д. Пасманик отклонил возражением, что «такое требование могут выставлять лишь те, кто готовы выйти на баррикады»62. В конце: Съезд «санкционирует присоединение сионистов к Освободительному Движению»63. А оно как раз уже было на исчерпе, после провала Выборгского воззвания.

Автор этой программы Жаботинский обосновывал: конечная цель сионизма может быть осуществлена только через несколько десятилетий, а в борьбе за полноправие евреи ещё лучше поймут задачи сионизма64. Правда, Жаботинский оговаривался: «Мы оставляем первые шеренги представителям нации-большинства. Мы отклоняем от себя несбыточную претензию вести: мы присоединяемся»65. То есть Палестина — Палестиной, а пока будем бороться в России. За три года до того Плеве и указывал Герцлю, что опасается именно этого поворота в сионизме.

Слиозберг видит роль сионистов никак не скромной: «сионисты после гельсингфорсского съезда решили захватывать все области еврейской общественной деятельности в свои руки», стремились «к захвату влияния на местах». (В 1-й Государственной Думе из 12 евреев-депутатов пятеро были сионистами.) Но замечает: впрочем, вся эта еврейская многопартийность была «делом небольших кружков интеллигентов», а не еврейских масс, и пропаганда этих группок «создавала только путаницу в умах»66.

Да, ото всех этих дроблений не добавлялось определённости: за какие права — равные или полные — и в какой именно форме — гражданской или национальной — российские евреи боролись?

И не забудем: «Все эти группы, чисто интеллигентские... не включали в себя элементов ортодоксального еврейства, которое, наконец, сознало необходимость организации в целях борьбы против распространявшегося антирелигиозного настроения среди еврейской молодёжи». И так «началось то, что потом получило своё развитие в “Агудат Израиль”». Это движение было озабочено, что «революционные еврейские элементы вербовались среди нерелигиозной еврейской молодёжи», тогда как «большинство евреев, а именно ортодоксальное, стремясь к получению прав и к отмене ограничений, оста[ё]тся верноподданными престолу и далек[о] от мысли о ниспровержении существующего строя»67.

Изучая историю российского еврейства в начале XX века, редко прочтёшь об ортодоксальных евреях. Слиозберг однажды заявил, на гнев Бунда, что, «имея за собою меламедов, опираюсь на большее количество евреев, чем вожаки Бунда, так как меламедов больше в еврействе, чем рабочих»68. С секуляризацией еврейской общественности — никак не исчезли еврейские общины черты оседлости. Не исчезли те же старые вопросы об устройстве их жизни, о религиозном образовании, о роли раввината. Уже во временное спокойствие 1909 года реформа еврейской общины обсуждалась основательно на съезде в Ковно. «Работы съезда оказались чрезвычайно плодотворными, и редко еврейский съезд мог бы сравниться [с ним] по серьёзности и обдуманности принятых решений»69.

«Ортодоксия находилась в борьбе, не всегда явной, а скрытой, против еврейской интеллигенции. Было ясно, что ортодоксия, осуждая освободительное движение среди еврейства, стремилась получить благоволение правительства»70. Но уже было поздно. К 1905 — самодержавие обронило вообще порядок в стране. А традиционное еврейство к этому году напрочь потеряло целое, и уже не первое, поколение, ушедшее в сионизм, в светский либерализм, редко - просвещённый консерватизм, а всего значительней по последствиям — в революционное движение.

 

 

Новое революционное поколение вышло на свет к рубежу века. Вожди его Григорий Гершуни и Михаил Гоц решили возобновить террор народовольцев. «Гершуни взял на себя очень трудную и ответственную задачу создать в России новую революционную партию, которая должна была быть достойной продолжательницей “Народной Воли”», «организаторскому таланту Гершуни и ещё нескольких самоотверженных революционеров удалось уже в конце 1901 года создать» её. «Одновременно... была создана и её боевая организация. Творцом и вдохновителем этой необыкновенной организации был тот же Гершуни»71. — В партии эсеров евреи «в первые годы её существования играли выдающуюся роль». Тут были «Анский-Раппопорт, Х. Житловский, Осип Минор, И. Рубанович» и снова Марк Натансон. В БО (Боевой организации) состояли «Абрам Гоц, Дора Бриллиант, Л. Зильберберг», не говоря уже о знаменитом Азефе. В боевиках-эсерах развивался и М. Трилиссер, будущий крупнейший чекист. «Среди рядовых членов партии с.-р. также было немало евреев», хотя, считает Д. Шуб, «они всегда составляли в ней незначительное меньшинство». По его утверждению — это «наиболее русская» революционная партия72. — Центр партии перенесли для безопасности за границу [чего не делал, например, Бунд], в Женеву, к М. Гоцу и О. Минору. А неукротимый «тигр» Гершуни, притворно усыпив внимание к себе Зубатова, — успешно метался по многим губерниям России — подобно Б. Савинкову наводя террористические акты, убеждаясь в исполнении их. Так, он был на Исаакиевской площади при убийстве Сипягина; был рядом и в Уфе при убийстве губернатора Богдановича73; и в Харькове при убийстве губернатора Оболенского; на Невском — при неудачном покушении на Победоносцева. Исполнители «тер-актов» во всех случаях были «христиане», как П. Карпович, С. Балмашев, Е. Созонов и др. (Изготовителем бомб для убийства Плеве, в. кн. Сергея Александровича и намечавшихся убийств в. кн. Владимира Александровича, министров внутренних дел Булыгина и Дурново — был Максимилиан Швейцер, в 1905 сам взорвавшийся при изготовлении бомбы74.) — Арестованный случайно, Гершуни был приговорён к казни, высочайше помилован без его просьбы, в 1907 изобретательно бежал из Акатуя в бочке из-под капусты, затем через Владивосток и Америку в Европу; царское правительство требовало выдачи его из Италии, но либеральная общественность в Европе стала стеной — не выдавать, повлиял и Клемансо, тоже, как известно, «тигр». Гершуни вскоре умер от саркомы лёгких. — Выделялся среди эсеровских террористов и Абрам Гоц, в его счёте — активное участие в покушениях на Дурново, Акимова, Шувалова, Трепова, доля в убийствах Мина, Римана.

(Но, не к счастью своему, он жил много дольше старшего брата, рано умершего, —и в будущем предостаточно хлебнул от большевиков.)

Смелее предыдущего революционного поколения брались теперь играть с историей. Не так знаменит, однако» стоит внимания Пинхус (Пётр) Рутенберг. В 1905 готовил боевые дружины в Петербурге и снабжал их оружием. Он же вдохновитель и соратник Гапона 9 января 1905, а в 1906 «по заданию партии эсеров стал организатором и руководителем его убийства» (ещё позже опубликовал записки «Убийство Гапона»)75. В 1919 эмигрировал в Палестину, там прославился электрификацией страны. Там — он показал, что способен строить; но в свои ранние годы в России — он не инженерствовал, а разрушал. — Не услеживаем дальнейшей судьбы «студента Циона» — безответственного взмутчика бессмысленного свеаборгского мятежа, а сам благополучно избежал массового убоя.

Кроме эсеров, с каждым годом подрастали и новые социал-демократические борцы, говоруны и теоретики. Одни казались очень значительными на короткий период в узком кругу, как Александра Соколовская, оставшаяся в истории лишь тем, что была первой женой Троцкого и матерью двух его дочерей. — Незаслуженно мало остались отмечены Зиновий Литвин-Седой, начальник штаба краснопресненских дружин в московском вооружённом восстании; Зиновий Доссер из руководящей “тройки” того восстания. Ещё из вожаков московского восстания — «Марат»-В. Л. Шанцер, Лев Кафенгаузен, Лубоцкий-Загорский (почти на столетие давший свой псевдоним Сергиеву Посаду) и Мартын Мандельштам-Лядов, член Исполнительной Комиссии РСДРП по руководству вооружённым восстанием76. Другим — как Ф. Дану или О. Нахамкису — ещё только предстояло крупно профигурять, в Семнадцатом году.

Несмотря на неприязнь к евреям со стороны Бакунина, многие пошли в вожди и теоретики анархистов. «Другие русские анархисты, например, Кропоткин, не относились отрицательно к евреям и старались привлечь» их77.

Среди вожаков можно выделить: Якова Новомирского, Александра Ге, Льва Чёрного, В. Гордина78. Ещё один из вожаков анархистов, И. Гроссман-Рощин, с глубоким уважением, вспоминает белостокского Арона Елина: «знаменитый террорист», но не просто «красных дел мастер», «никогда не впадает... в “механический боевизм”»79. — «Менее терпеливая часть еврейской массы... ищет ускоренного способа для достижения социалистического строя. И такое вспомогательное средство, “карету скорой помощи”, она находит в анархизме»80. — Особенно сильное влечение к анархизму испытали евреи Киева и Юга, и например в материалах о Богрове встречаем немало анархистов помельче, не вошедших в историю.

Мы уже замечали раньше, но стоит повторить: не только из-за стеснении евреи густо рвались в революцию. «Участие евреев в общероссийском революционном движении только в очень небольшой степени объясняется их неравноправием... Евреи только разделяли общее настроение» борьбы с самодержавием81. Удивляться ли? Молодёжь интеллигентных семей, и русских и еврейских, годами слышавшая дома: «преступления власти», «правительство убийц», — кинулась в революционные действия со всей энергией и яростью. Так и Богров.

В 1905 еврейский историк С. Дубнов обвинил всех еврейских революционеров — «в национальной измене». В статье «Рабство в революции» он писал: «Та многочисленная армия еврейской молодёжи, которая занимает самое: видное место в рядах: Российской Социал-Демократической Партии и выдвигает там даже своих “командиров”, формально порвала всякие связи с еврейством... Вы не творцы, а батраки революции или маклеры её»82.

Но, с ходом времени, взрослые всё сильнее одобряли свою революционную молодёжь. Это явление усилилось у нового поколения «отцов», и было, в общем, сильней у евреев, чем у русских. Член Государственной Думы Мейер Бомаш десятью годами позже (1916) заявит: «Мы не раскаиваемся, что евреи участвовали в освободительной борьбе... Они боролись за вашу свободу»83. —А полгода спустя, уже в озарении новой Революции, в марте 1917, знаменитый адвокат О. О. Грузенберг, перед руководителями Временного правительства и Совета рабочих и солдатских депутатов, страстно и с основанием заявит: «Мы щедро отдали революции огромный “процент” нашего народа — почти весь его цвет, почти всю его молодёжь... И когда в 1905 г. восстал революционный народ, в его ряды с неудержимой силой потекли без счёта еврейские борцы»84. Об этом и другие: «Историческая обстановка для еврейских масс в России сложилась так, что они не могли не быть активнейшими участниками революции»85. — «Евреи связали судьбу еврейского вопроса в России с торжеством в ней прогрессивных идей»86. Общий накал российского революционного движения несомненно усиливался от накала еврейских революционеров.

Но одна разночинная, интеллигентская и ремесленная молодёжь не могла совершить революции. Из первых задач было: захватить, увлечь, повести в бой русских индустриальных рабочих, и особенно петербургских. Однако, отмечает тогдашний директор Департамента полиции: «В начальной стадии своего развития рабочее движение... было чуждо политических вожделений». И даже перед самым 9 января на «экстренном собрании рабочих 27-го декабря рабочими был выгнан из залы еврей, пытавшийся произнести агитационную речь политического характера и разбросать прокламации, и были задержаны три еврейки, агитировавшие на политической почве»87.

Чтобы действенно увлечь петербургских рабочих, понадобилась псевдоправославная агитация Гапона.

9 января, ещё до всякой стрельбы войск, единственной сооружавшейся в тот день баррикадой (4-я линия Васильевского острова), с разрушением телеграфной и телефонной линий, затем и нападением на полицейский участок, руководил молодой Семён Рехтзаммер (сын управляющего акционерным обществом товарных складов и хлебных элеваторов). Впрочем, рабочие Васильевского острова два дня спустя проводили «особенно значительно[е]» «избиение интеллигенции»88.

Известно, что российская революционная эмиграция в Европе приняла сообщения о расстрелах в Петербурге со смесью возмущения и восторга: наконец-то!! теперь — грянет!! — А распространить восторг — и восстание — по черте оседлости взялся недреманный Бунд, в чьём партийном гимне (Анский назвал его «марсельезой еврейских рабочих) звучало:

 

«Довольно мы врагов своих любили,

Мы ненавидеть их хотим!!

... Костёр готов! Довольно дров найдётся,

Чтоб на весь мир разжечь святой пожар!!»89

 

(Впрочем, «Интернационал» был переведен на русский Аркадием Коцем ещё в 190290. Так и возникли слова, молитвенно впитанные несколькими поколениями: «Вставай, проклятьем заклеймённый» и «Весь мир насилья мы разроем».)

Бунд немедленно выпустил воззвание («тысячах в двухстах экземпляров»): «Революция началась. Она загорелась в столице, она прокатится пожаром по всей стране... Вооружайтесь! Нападайте на оружейные магазины и разберите всё оружие... Обратите все улицы в сплошное поле битвы!»91

По отчёту раннесоветской «Красной Летописи»: «Петербургские события 9 января вызвали большой отклик в еврейском рабочем движении: они повлекли за собой почти по всей “черте оседлости” массовое выступление еврейского пролетариата. Во главе этого выступления стоял Бунд». Чтоб обеспечить эту массовость, отряды Бунда стали обходить мастерские, заводы и фабрики и даже семьи рабочих, призывая прекратить работы, насильственно выпуская пар из котлов, снимая приводные ремни; хозяевам производств грозили, местами стреляли в них, в Витебске плеснули в хозяина серной кислотой. Это было «не стихийное выступление масс, а старательно подготовленное и организованное». Однако, сожалеет Н. Бухбиндер: «В стачках почти повсеместно участвовали одни еврейские рабочие... В целом ряде городов при попытках остановить заводы и фабрики русские рабочие оказывали сильное сопротивление». — Состоялись стачки по неделе в Вильне, Минске, Гомеле, Риге, а в Либаве и две недели. Естественно, что вмешивалась полиция, и в ряде городов при Бунде «созданы были боевые отряды с целью борьбы с полицейским террором»92. — В Крынках (Гродненская губ.) бастующие выстрелами изгнали полицию из местечка, прервали телеграфное сообщение, на два дня властей не стало, т.е. управлял стачечный комитет. «Факт, что рабочие, с преобладанием среди них евреев, могли стать властью ещё в начале 1905 г., был очень показателен для революции и внушил много надежд». Правда, из-за высокой активности Бунда «могло казаться, что, главным образом, недовольны евреи, и они протестуют, а остальные народы уж не очень-то революционны»93.

К этому времени сила революционеров была в нескрываемых вооружённых отрядах «самообороны», приходившей уже в действие в гомельском погроме, а теперь сильно выросшей. «Самооборона... обычно была тесно связана с боевыми отрядами партийных организаций... Можно сказать, что вся черта еврейской оседлости была покрыта целой сетью вооружённой самообороны, которая сыграла большую роль своими боевыми действиями... Против неё могло выступать только организованное войско»94. — В разгар революции присоединились и сионистские партии разных оттенков: в отрядах самообороны «особенно активно [участвовал] Поалей-Цион», были и «вооружённые отряды СС [сионистов-социалистов]», также и СЕРП «организова[л] боевые отряды». Таким образом, «в боевые революционные моменты эти социалисты из сионистов всех толков были вместе с нами»95, — сообщает С. Диманштейн, в будущем видный большевик.

Свои воинственные действия Бунд продолжал и во все следующие месяцы шатко-переменчивого 1905 года. Здесь выделяются апрельские события в Житомире. По Еврейской энциклопедии, это был еврейский погром, причём «организованный полицией»96. —Диманштейн же, самоаттестующийся «активным участником революции 1905 г. в районах так называемой черты оседлости», пишет: «Это был не погром, а бой с войсками контрреволюции»97. — Старая Еврейская энциклопедия сообщает, что евреев было убито до 20 человек98, новая: «около 50 (по другим сведениям, около 35)»99. По ней же: «Беспорядки начались после провокационного сообщения о том, что евреи за городом якобы стреляли в царский портрет»100. А «Правительственный Вестник» сообщает как факт: за две недели до погрома «толпа... до 300 человек собралась за городом... где начались упражнения в стрельбе из револьверов... в портрет Государя Императора». После того в самом городе было несколько драк между евреями и христианами — по «Правительственному Вестнику», нападали чаще евреи101. А в день самого события «отряды еврейской самообороны оказали героическое сопротивление погромщикам». На помощь житомирской самообороне выехал из ближнего местечка вооружённый отряд еврейских юношей и по пути в местечке Троянове «был остановлен украинскими крестьянами». «Самооборонцы пытались укрыться в домах местных евреев, но их к себе не пустили и указали крестьянам, где спрятались двое», характерный факт; «и 10 чел. из отряда были убиты»102.

В те годы уже был найден замечательно успешный приём: «похороны жертв революции были тогда одним из лучших способов агитации, действовавшим на массы самым зажигательным образом», отчего и «у бойцов было сознание, что их смерть будет хорошо использована для революции, и будет вызвано чувство мести, которое появляется у многих тысяч во время похорон», да и «похоронные демонстрации было сравнительно легче устраивать. Представители либерального общества считали своим долгом хлопотать о невмешательстве полиции в похороны». И вот, «похороны вошли как одна из составных частей в революционные методы пропаганды 1905 года»103.

Летом 1905 «был сильный террор со стороны полиции, но немало и случаев мести со стороны рабочих, как бросание бомб в солдатские и казацкие патрули, убийства и ранения полицейских разных рангов; всё это практиковалось в немалом количестве», ибо сводилось «к вопросу о свёртывании или развёртывании революции в еврейском районе»104. Вот, в Гомеле казаки убили бундовца. На его похоронах 8-тысячная толпа, а речи на кладбище — революционные, и революция катится, катится вперёд! — А когда надо было протестовать против созыва «булыгинской» (законосовещательной) Думы — кампания «перенеслась из “биржи” в еврейском районе в синагоги... Туда же являлись во время молитвы ораторы партии... под защитой своего боевого отряда, который являлся туда вместе с докладчиком и занимал все выходы... На этих собраниях обычно принимались предлагаемые, заранее подготовленные резолюции без всяких возражений», — а куда ж: было деваться бедным молящимся евреям? попробуй этим молодчикам возрази! Никак было «нельзя давать революции остановиться на этом этапе»...105

По проекту созыва той не состоявшейся за событиями 1905 совещательной Думы — сперва предполагалось не давать евреям избирательных прав: из той логики, что они не имеют таких в городских самоуправлениях. Однако размахи 1905 года росли, евреи-гласные городских дум, назначенные губернскими властями, то там то здесь демонстративно слагали с себя полномочия, — и по августовскому закону о выборах в Думу евреи уже получили право голоса. Но накатывала же революция — и общественность ту совещательную Думу вообще отвергла, Дума не состоялась.

Перемежаясь по интенсивности, напряжение держалось в стране весь несчастный Пятый год, и царское правительство не успевало за поступью событий. Осенью по всей России уже готовились железнодорожная и другие забастовки. И уж конечно не слабло напряжение в черте оседлости. В Северо-Западном крае в начале октября «резки[й] подъём... революционной энергии масс», «пошли новые митинги по синагогам» (тем же манером, с отрядниками на дверях, запугивая верующих евреев), «стали лихорадочно готовиться ко всеобщей забастовке». — В Вильне на митинге, собранном с разрешения губернатора, «стали стрелять в стоявший там колоссальный царский портрет, а некоторые стали его дырявить ударами стульев», через час на улице уже стреляли и в самого живого губернатора, вот он, азарт 1905 года! — А например в Гомеле не удалось договориться РСДРП с Бундом, «и они действовали вразброд», эсеры же «пошли... вместе» с сионистами-социалистами; и вот «были брошены бомбы в казаков, которые [в ответ] стали обстреливать всех и всё и избивать всех встречных без различия национальности»106, — славненький революционный пожар! это и нужно!

И не мудрено, что «во многих местах... замечалась активная борьба состоятельных религиозных элементов еврейства против революции. Они помогали полиции ловить еврейских революционеров, срывать демонстрации, забастовки и т. п.». Не то чтобы им мило было оказаться на стороне правительства. Но, не оторвавшиеся от Бога, они не желали видеть разрушение жизни. Тем более не желали принимать революционный закон, ибо чтили свой. А для молодых революционеров религиозный «Союз евреев» в Белостоке и в других местах был — «черносотенный»107.

Как обобщает большевик Диманштейн, после октябрьской всеобщей забастовки «к восстанию призывали... Бунд, СС и другие еврейские рабочие партии», но «усталость давала себя знать»108. В лад с большевиками Бунд затем бойкотировал и выборы в 1-ю Государственную Думу в начале 1906109, всё ещё лелея надежды на дальнейший взрыв революции. После же явного поражения её смирился до меньшевизма; в 1907 на V съезде РСДРП из 305 депутатов было 55 бундовцев. И Бунд, даже «стал поборником крайнего идишизма»110.

В такой-то раскалённой обстановке, весьма шаткой для власти, Витте и уговорил Николая II издать Манифест 17 октября 1905. (Вернее, Витте хотел опубликовать это как сухое правительственное сообщение, но сам Николай настоял на пафосном жесте Манифеста от имени царя: он верил, что тем будут тронуты сердца подданных.) А. Д. Оболенский, составлявший для Витте первоначальный проект Манифеста, свидетельствует, что среди его трёх пунктов сперва был отдельный, особый пункт о правах и свободах евреев — но затем Витте переформулировал (а вероятно, по настоянию царя) в общий пункт о неприкосновенности личности и свободах совести, слова, собраний111. Отдельно о еврейском равноправии — уже не осталось. «Только в опубликованном вместе с манифестом докладе... Витте упоминалась необходимость “уравнения перед законом всех русских подданных независимо от вероисповедания и национальности”»112.

Но уступки следует делать заблаговременно и в позиции силы, а не в условиях уже прикатившей слабости. Либеральное и революционное общество — злорадно истолковало Манифест как капитуляцию, и оттолкнуло его. Поражены были тем и Государь, и Витте — и кое-кто из еврейской интеллигенции: «Достигнута была цель, к которой стремились в течение десятилетий лучшие русские люди... Добровольный по существу отказ Государя от самодержавной власти и обязательство передать законодательную власть на решение народных представителей... Казалось, всех должна была объять радостью весть об этой перемене» — а встретили её с прежней непримиримой революционностью: борьба продолжается!113 На улицах срывали национальные флаги, царские портреты и государственные гербы.

Поучительна запись беседы Витте с представителями петербургской печати 18 октября, на следующее утро после Манифеста. Витте явно ожидал благодарностей и рассчитывал на дружную поддержку прессы в успокоении умов, прямо просил её. В ответ же — начиная с резкой отповеди издателя «Биржёвки» С. М. Проппера, затем Нотовича, Ходского, Арабажина, Анненского, он только и услышал: немедленно объявить политическую амнистию! «Требование амнистии категорическое!» — «Генерал Трепов должен быть удалён с должности генерал-губернатора С.-Петербурга. Таково постановление союза газет». Постановление союза газет! — увести из столицы казаков и войска: «не будем выпускать газет, пока войска не удалятся»! войска — причина беспорядков... Охрану города — передать «народной милиции»! (То есть — революционным отрядам. То есть — создать в Петербурге условия для бойни, как вот-вот увидим в Одессе. Или, глядя ещё дальше: уже в октябре 1905 создать в Петербурге желаемую ситуацию будущей Февральской революции.) — Витте в жалкости просит: «Дайте мне передышку», «помогите мне, дайте несколько недель»; даже обходит всех с рукопожатиями114. (А сам вспоминает: в устах Проппера — «требования эти для меня служили признаком обезумения прессы».) Всё же правительство имело разум и мужество отказать просьбе устроить анархию — ив столице ничего худого не случилось.

(О Проппере Витте вспоминал, что он «явился в Россию из-за границы в качестве бедного еврея, плохо владеющего русским языком... пролез в прессу и затем сделался хозяином “Биржевых Ведомостей”, шляясь по передним влиятельных лиц... когда я был министром финансов [Проппер] выпрашивал казённые объявления, различные льготы и, наконец, выпросил у меня [звание] коммерции советника». А в эту встречу, вот, предъявил «довольно нахальные... не то требования, не то заявления», «мы правительству вообще не верим»115.)

Выпадающий из радикального потока прессы «Киевлянин» в том же октябре поместил рассказ офицера, воротившегося из полуторалетнего японского плена как раз в эти октябрьские дни в Москву и поначалу растроганного до слез щедростью царского Манифеста, открывающего пути, благотворные для страны. А встретил он от московской толпы, по одному лишь своему виду боевого офицера во фронтовой защитной форме, — «опричник, ставленник, царский холоп...» В большом митинге на Театральной площади «оратор призывал к борьбе, к разрушению». А новый оратор начал с «долой самодержавие!» «Акцент выдавал его еврейское происхождение... а русские люди: слушали, и ни один не сказал ему ни одного слова в ответ». Кивали на ругательные оскорбления царя и его семьи, а всех без исключения казаков, полицейских и военных — бить! И все московские газеты звали к вооружённой борьбе116.

В Петербурге, как известно, ещё 13 октября учредился «Совет рабочих депутатов», с несравненными руководителями Парвусом и Троцким, да ещё с подставным Хрусталёвым-Носарём. Ставка Совета была — на полное сокрушение власти правительства.

Ещё сильней — и с трагической развязкой — октябрьские события разразились в Киеве и в Одессе. Они привели к двум крупным еврейским погромам, которые и следует здесь рассмотреть. По обоим погромам имеются подробные отчёты сенаторских ревизий — высший класс достоверного расследования, применявшийся в императорской России: Сенат был авторитетнейшим и независимым юридическим учреждением.

 

 

По киевскому погрому — ревизия сенатора Турау117. Он пишет, что причины погрома «находят себе объяснение в общем состоянии смуты, охватившей за последние годы всю Россию», — и убедительно показывает это, описывая всю предысторию и ход событий в Киеве.

Напомним: после петербургского 9 января, после многомесячной раскачки общественного негодования, после позорно проигрываемой японской войны — императорское правительство не нашло лучшего способа «успокоения», как объявить, 27 августа, полную административную автономность высших учебных заведений и их территорий. И этим — ещё раздуло безудержный революционный раскал.

Так открылась, пишет сенатор Турау, «безконтрольн[ая] свобод[а] доступа в учебные заведения лиц, ничего общего не имеющих с научной деятельностью этих заведений», доступа — «с целью политической агитации». В киевских университете и политехническом институте «состоялся ряд публичных собраний студентов при участии посторонней публики», получивших название «народных митингов», с каждым днём все многолюднее, к концу сентября и до «нескольких тысяч человек». На этих митингах, при красных флагах, «произносились страстные речи о непригодности существующего государственного строя, — о необходимости борьбы с правительством», «производились сборы пожертвований на приобретение оружия», «раздавались прокламации и продавались брошюры революционного направления». — «К половине октября постепенно обратили как университет, так и политехнический институт в арену открытой и ничем не стесняемой противоправительственной пропаганды. Революционные агитаторы, ещё недавно подвергавшиеся преследованию властей за устройство тайных кружков и собраний в помещениях, принадлежавших частным лицам, чувствовали себя теперь неуязвимыми», «составляли и обсуждали планы действий, направленных к борьбе с существующим государственным строем». Но и этого оказалось мало, и стали революцию расширять: как привлечением на эти митинги «воспитанников и воспитаниц средних учебных заведений», то есть гимназистов, так и переносом революционных действий: то в зал купеческого собрания на съезд врачей-психиатров (с хор — речь студента о еврейских погромах в Кишинёве, Гомеле, — и посыпали прокламации в зал с криками: «долой полицию, долой самодержавие»); то — на заседание литературно-артистического общества (разбили стёкла в окнах, бросали «в городовых обломки стульев и перил»). И никакая власть не имела права помешать тому: автономные университеты уже имели свой закон.

И описание этих событий, основанное на показаниях более 500 свидетелей, всюду в отчёте перемежается замечаниями о евреях, выделяющихся в этой революционной толпе. «В годы русской революции 1905-1907 политическая активность евреев значительно возросла». Очевидно, это бросалось в глаза по новизне. «Еврейская молодёжь, говорится в отчёте, преобладала и на митинге 9 сентября в политехническом институте»; и при оккупации помещения литературно-артистического общества»; и 23 сентября в актовом зале университета, где «сошлось до 5 тысяч студентов и посторонних лиц и в том числе более 500 женщин». 3 октября в политехническом институте «собралось до 5 тысяч человек... преобладала еврейская молодёжь женского пола». И дальнейшие упоминания о преимущественном участии евреев: на митингах 5-9 октября; и в митинге 12 октября в университете, где «приняли участие служащие в железнодорожных управлениях, студенты и лица неопределённых профессий»; и «массы евреев обоего пола» 13 октября на митинге в университете, где уже «собралось до десяти тысяч человек разнородной публики», речи произносились эсерами и бундовцами. (Еврейская энциклопедия подтверждает, расширительно в сравнении с Киевом, что в этих движениях, праздновавших получение свобод, «в районах черты оседлости большинство демонстрантов были евреями»; однако характеризует как «ложные» сведения, что в Екатеринославе «ходили по улицам и собирали деньги на гроб царя», а в Киеве «разорвали царские портреты в здании городской думы»118. Но как раз последний факт подтверждается ревизией Турау.)

В октябре революционная раскачка в Киеве всё увеличивалась. Александр Шлихтер (известный в будущем большевик, мастер насильственных хлебозаготовок и «комиссар земледелия» Украины перед её голодным мором) возбудил забастовку юго-западных железных дорог: направлений на Полтаву, Курск, Воронеж и Москву. Запугивая рабочих насилиями, вызвали забастовку и на киевском машиностроительном 12 октября. В университете производили «усиленный сбор “на оружие”, причём присутствовавшие бросали и золотые монеты, и крупные кредитные билеты, и серебро, а одна дама вынула даже из ушей серьги». Составлены были «летучие отряды» для насильственного прекращения занятий во всех гимназиях, на всех фабриках, для остановки трамвая, торговли в магазинах, и «с целью вооружённого сопротивления войскам и полиции». Решено было «перенести на улицу» всё движение. 14 октября, по соглашению издателей газет, все они, кроме правого «Киевлянина», прекратили выпуск всех изданий, кроме «телеграмм, имеющих отношение к освободительному движению». — «Летучие отряды» отнимали ручки от моторов у трамвайных вагоновожатых, выбивали камнями стёкла трамваев (были случаи поранения пассажиров). Всё и всюду закрывалось и прекращало деятельность при первом же появлении агитаторов; почтово-телеграфную контору остановили угрозой бомб; в университет на митинг под председательством Шлихтера текли группы студентов, гимназистов, «а также еврейская молодёжь разных профессий».

Тут власть приняла первые меры. Объявлен запрет сборищ на улицах и площадях, университет и политехнический оцеплены войсками, дабы пропускать туда только студентов, «арестовано... несколько человек за оскорбление полиции и войск», несколько эсеров и социал-демократов, присяжный поверенный Ратнер, принимавший «видное участие в народных митингах» (Шлихтер скрылся). Снова пошли трамваи, открылись магазины, и дни 16-17 октября прошли в Киеве спокойно.

И вот в такую-то (по многим местам России) обстановку — 17 октября был брошен, в надежде на благодарность населения, высочайший Манифест о свободах и введении думского (парламентского) образа правления. Телеграфные слухи достигли Киева в ночь на 18-е, утром 18-го листки с Манифестом раскупались и раздавались на улицах (а номера «Киевлянина» «раскупались... учащейся еврейской молодёжью и тут же демонстративно разрывались на части»). Власти немедля освободили из-под стражи и арестованных в предыдущие дни и прежде «привлечённых к дознаниям за государственные преступления», кроме употреблявших взрывчатые вещества. На улицах отсутствовала полиция и войска, собирались «многочисленные скопища народа», сперва мирные. — «Возле университета образовалась многотысячная толпа» из студентов, гимназистов «и из значительного числа еврейской молодёжи обоего пола». По их требованию ректор университета «приказал открыть парадные двери главного здания». Тотчас в зал «ворвалась часть уличной толпы, мгновенно уничтожила императорские портреты, разорвала красное сукно» на флаги и ленты, а некоторые «начали громко приглашать публику стать на колени перед [появившимся] Шлихтером, как жертвой произвола». И «стоявшие вблизи него, действительно, опустились на колени», но другая часть публики «во всём происшедшем усмотрела оскорбление своих национальных чувств». — Затем толпа направилась на Крещатик к городской думе, во главе её ехал на коне Шлихтер с красным бантом и при остановках держал речи, «что борьба с правительством не закончена». Тем временем в Николаевском парке «евреи, набросив на памятник [Николая I] аркан, старались стащить статую императора с пьедестала»; «на другой улице евреи, украшенные красными бантами, стали оскорблять четырёх проходивших мимо солдат: они на них плевали»; на Софийской площади толпа бросала камни в воинский патруль, ушибла шестерых солдат, и два манифестанта были ранены от ответных выстрелов. — Между тем к исполняющему обязанности городского головы явилась группа мирных лиц и «просила открыть зал думских заседаний», чтобы благодарные манифестанты могли «выразить свои чувства по поводу высочайшего Манифеста. Желание публики было исполнено», и состоялся действительно мирный «митинг под председательством гласного Шефтеля». Но подвалила новая многотысячная толпа с красными значками и повязками, она «состояла из студентов и лиц разного звания, возраста, пола и состояния, при чём особенно выделялись евреи», часть ворвалась в думский зал, остальные заняли площадь перед думой. «Мгновенно все национальные флаги, которыми, по случаю Манифеста, была украшена дума, были сорваны, и их места заняли красные и чёрные знамёна». — Тут ещё одна толпа принесла на рунах присяжного поверенного Ратнера, только что освобождённого, он звал идти освобождать и других из тюрьмы, на балконе думы с ним публично целовался Шлихтер, а тот «призывал население к всеобщей политической забастовке... и дерзостно отозвался об особе Государя императора. В это время участниками толпы были изорваны в клочки находившиеся в зале думы императорские портреты, а также поломаны зерцало и царские вензеля, устроенные на думском балконе для иллюминации»; «несомненно, что в уничтожении портретов и вензелей принимали участие как русские, так и евреи», корону «ломал какой-то русский рабочий», потом по требованию некоторых из толпы её поставили на прежнее место, «однако минут пять спустя она снова была сброшена, в этот раз уже евреем, который затем сломал и половину буквы “Н”», «ещё какой-то молодой человек, по наружному виду еврей», ломал венок вокруг вензеля. А в думе всю мебель разломали, из разбитых шкафов выбрасывали деловые бумаги и рвали их. Распоряжался в думе Шлихтер, по коридорам ходили «сборщики денег на неизвестные цели». — Толпа перед думой всё возбуждалась, с крыш остановленных трамваев ораторы произносили зажигающие речи; с думского балкона успешнее всего ораторствовали Ратнер и Шлихтер. «Еврей-подмастерье кричал с балкона: “долой самодержавие”; другой, прилично одетый еврей кричал: “валяй на мясо”»; ещё «другой еврей, вырезав в портрете Государя голову, высунул свою в образовавшееся таким образом отверстие, и с [балкона] думы кричал толпе: “теперь я государь”»; «здание думы совершенно перешло во власть членов крайних социал-революционных партий и сочувствующей им еврейской молодёжи, потерявшей всякое самообладание».

Смею сказать, что в такой неистовости ликования проявилась черта и неумная и недобрая: неспособность удерживаться на границе меры. Что толкало евреев, среди этих невежественно ликующих киевских сборищ, так дерзко предавать осмешке то, что ещё свято простому народу? понимая неутверженное положение в государстве своего народа, своих близких, — могли бы они 18-19 октября по десяткам городов не бросаться в демонстрации с таким жаром, чтобы становиться их душой, и порой большинством?

Читаем дальше отчёт Турау. «Уважение к национальному чувству народа, к предметам его почитания было забыто. Казалось, одна часть населения... не стеснялась в способах выражения своего презрения...»; «возбуждение народное, вызванное поруганием высочайших портретов, было необычайное. Некоторые из стоящих перед думой стали кричать “кто снял царя с престола?”, другие плакали». «Не было быть пророком для того, чтобы предсказать, такие оскорбления для евреев не пройдут даром», «тут же, у думы, стали раздаваться голоса, выражавшие удивление по поводу бездействия властей; кое-где в толпе... послышались крики “надо бить жидов”». — А у думы стояла бездейственно и полиция и рота пехоты. Тут коротко подъехал эскадрон драгун, по нему стреляли из окон думы и с балкона, а на роту полетели сверху камни и бутылки, и стали обстреливать её из револьверов с разных сторон: из думы, из биржевого зала, из толпы демонстрантов. Несколько солдат было ранено, командир роты велел открыть огонь, притом было убито семеро, ранено 130 человек, и площади рассеялась. — Но к вечеру того же 18 октября «весть о поруганных императорских портретах, о сломанной короне, вензелях, об изорванных национальных флагах быстро разнеслась по всему городу вплоть до окраин. На многих улицах можно было наблюдать кучки людей, большинстве рабочих, мастеровых и торговцев, оживлённо беседовавших обо всём происшедшем и во всём обвинявших евреев, которые всегда особенно резко выделялись среди манифестантов», «толпа рабочих на Подоле решила... ловить всех “демократов”... подстрекавших к последним беспорядкам, и сажать их под арест “до распоряжения Государя императора”». — Вечером «на Александровской площади появилась первая группа манифестантов с портретом Государя императора, певшая народный гимн. Группа эта быстро увеличилась, и так как с Крещатика расходилось много с красными лентами в петлицах, то на них, как на предполагаемых виновников думской демонстрации, стали набрасываться и избивать отдельных лиц». И это было — начало еврейского погрома.

Теперь, чтобы нам осмыслить и непростительное бездействие властей при разгроме думы и оскорблении национальных символов — а затем ещё горшее непростительное бездействие их при самом погроме, — надо взглянуть, что же делалось внутри этих властей. Сперва это может показаться стечением обстоятельств. Но слишком густо они вдруг стеклись в Киеве (и слишком нередко стекались в других местах), чтобы не увидеть в них уже роковую немочь имперской администрации последних десятилетий.

Киевский губернатор — вовсе отсутствовал. Вице-губернатор Рафальский только-только вступил в свою должность, ещё не освоился, и тем более неуверенно исполнял обязанности губернатора, которого замещал временно. Стоявший над губернатором верховный хозяин обширного края генерал-губернатор Клейгельс ещё в начале октября подал ходатайство об освобождении своём от должности — по болезни. (Истинные мотивы неизвестны, не исключено, что на его просьбу повлияло всё сентябрьское революционное бурление, с которым он не видел пути справиться.) Так или иначе, но и себя он с этого момента ощущал временным. А в октябре на него продолжали валиться директивы из министерства внутренних дел, — 10 октября: принять самые энергичные меры «к недопущению уличных беспорядков и к прекращению их всеми силами в случае возникновения»; 12 октября: «подавлять уличные манифестации, не останавливаясь перед применением вооружённой силы»; 13 октября: «не допускать никаких уличных скопищ и сборищ и, по мере надобности, рассеивать их оружием». А 14 октября, как мы уже видели, киевские беспорядки перешли опасную черту. Клейгельс созвал совещание своих высших чинов, среди которых отметим киевского полицмейстера полковника Цихоцкого и помощника начальника (самого начальника и тут нет) охранного отделения Кулябку — того самого хлопотуна и рохлю, который скоро по глупости наведёт смертельный удар на Столыпина. Из панического доклада Кулябки вытекала возможность не только вооружённых уличных демонстраций в Киеве, но даже и вооружённого восстания. — Тогда, уже не полагаясь на силы полиции, Клейгельс применил правило «о призыве войск для содействия гражданским властям» — и с 14 октября передал «свою власть и полномочия военному начальству», именно: временно командующему войсками (командующий и тут отсутствует, да ведь обстановка самая беззаботная) Киевского военного округа ген.-лейтенанту Карассу. И тогда корпусной генерал Драке вступил в отправление обязанностей начальника охраны города. (Усмешка Империи: по какой из перечисленных фамилий этих чинов можно догадаться, что действие происходит в России?) Генерал Карасс «был поставлен в самое затруднительное положение», ибо не знал «общего состояния дел, а также личного состава администрации и полиции»; «передавая должность, генерал Клейгельс не нашёл нужным облегчить задачу своего преемника: он ограничился исполнением одной лишь формальности и немедленно устранил себя от всех дел».

Тут подошло время сказать о полицмейстере Цихоцком. Ещё при ревизии 1902 года обнаружилось, что с ведома Цихоцкого брались поборы с евреев за разрешения на право жительства. Тогда же обнаружилось, что он живёт «выше получаемого содержания», купил себе и зятю имения по 100 тыс. руб. И уже стал вопрос о предании Цихоцкого суду, — но тут назначен был генерал-губернатором Клейгельс — и вскоре (не иначе как получив крупную взятку) он ходатайствовал об оставлении Цихоцкого на посту, и даже возвести его в обер-полицмейстеры и присвоить звание генерал-майора. Возвышение не удалось, но и увольнение и отдача под суд тоже не состоялись, хотя на том настаивал генерал-майор Трепов из Петербурга. (Уже после всех событий выяснилось, что Цихоцкий и продвижение в чинах по полиции устраивал за взятки.) Вероятно, уже с начала октября Цихоцкому и было известно, что Клейгельс подал в отставку, — и у него тогда опустились руки, что он обречён. А в ночь на 18 октября — одновременно с царским Манифестом — пришла из Петербурга и окончательная отставка Клейгельса. И Цихоцкому не осталось что терять. (Ещё деталь: в такой тревожный момент Клейгельс отрешался ещё до прибытия заместника — а именно жемчужины царской администрации генерала Сухомлинова, впоследствии военного министра, провалившего подготовку к войне с Германией; и должность генерал-губернатора пока временно возлагалась всё на того же генерала Карасса.) И вот, «замешательство в полицейской службе, обнаружившееся после передачи охраны города военным властям, не только не было своевременно устранено, но продолжало усиливаться и особенно резко проявилось во время еврейских беспорядков».

Отказ Клейгельса «от “своих полномочий”... передача их на неопределённое время военным властям г. Киева были главной причиной неопределённых взаимных отношений, установившихся вслед за тем между гражданскими и военными властями», «пределы и объём власти [военной охраны] никому не были известны», и эта неясность положения «должна была повлечь за собой общее расстройство в отправлении службы». И это немедленно обнаружилось при возникновении еврейского погрома. «Многие чины полиции были вполне уверены, что власть всецело перешла к военному начальству, и что только войска уполномочены действовать и подавлять беспорядки», поэтому они «безучастно относились к совершавшимся в их присутствии беспорядкам. — Войска же, ссылаясь на [статью] правил о призыве войск для содействия гражданским властям, ожидали указаний со стороны полиции, считая, что на них не возложено исполнение полицейских обязанностей и... были совершенно правы»: «по точному смыслу» правил, гражданские власти, «присутствуя лично на местах беспорядков, должны направлять совместную деятельность полиции и вызванных войск к надлежащему и целесообразному их подавлению». И когда именно надо прибегать к оружию — определяется тоже гражданским начальством. К тому же «Клейгельс не позаботился ознакомить военное начальство ни с положением дел в городе, ни с имевшимися у него сведениями о революционном движении в Киеве». И вот «по городу стали бесцельно ходить отдельные части войск», дозоры и патрули.

Итак, еврейский погром начался к вечеру 18 октября. «В первоначальной своей стадии погром, несомненно, имел характер мщения за поруганное национальное чувство. Подвергая встречаемых на улице евреев побоям, разбивая магазины, топча в грязь выброшенные оттуда товары, громилы приговаривали: “вот тебе свобода, вот тебе конституция и революция; вот тебе царские портреты и корона”». — И ещё на другое утро, 19-го, из думы на Софийскую площадь пошла тысячная толпа, несла пустые рамки от разбитых царских портретов, царский вензель и разбитое зерцало. Заходила в университет, поправляла повреждённые портреты, отслужила молебен, а «митрополит Флавиан увещал народ не бесчинствовать и разойтись по домам». «Но в то время как лица, составлявшие центр патриотической демонстрации... поддерживали в ней образцовый порядок, люди, примыкавшие к ней по дороге, позволяли себе всевозможные насилия по отношению ко встречным евреям и носящим форму учебных заведений». Затем к таким демонстрациям присоединились «чернорабочие, бездомные обыватели толкучего рынка и береговые босяки», «группы громил разбивали еврейские квартиры и лавки и выбрасывали оттуда на улицу имущества и товары, которые частью тут же уничтожались, частью расхищались»; «прислуга, дворники, мелкие лавочники» в том, чтобы воспользоваться имуществом, «не видели, по-видимому, ничего предосудительного»; «были, впрочем, среди громил и такие, которые до самого последнего дня беспорядков оставались чуждыми корыстных побуждений», «они выхватывали из рук своих: товарищей расхищаемые последними вещи и, не обращая внимания на ценность, тут же уничтожали их». Погромщики проходили, не трогая, лавки караимов и «те еврейские квартиры, где им показывали императорские портреты». «Но в общем уже через несколько часов после возникновения беспорядков еврейский погром получил характер разбоя, самого беспощадного». 18-го погром продолжался до поздней ночи и прекратился сам собой, с утра 19-го возобновился и кончился лишь к вечеру 20-го. (Поджогов не было, кроме одного на Подоле.) 19-го «расхищались богатейшие еврейские магазины даже в центре — на Крещатике. Массивные железные ставни и запоры взламывались после упорной и продолжительной работы громил в течение получаса»; «дорогие сукна, бархаты выбрасывались из магазинов и, как ненужная ветошь, расстилались под дождём на грязных улицах. Тротуар перед магазином ювелирных и серебряных изделий Маршака на Крещатике покрыт был выброшенными из него драгоценными вещами», также — из магазинов галантерейных, модных; валялись конторские книги, торговая переписка. В Липках (аристократический квартал) «подверглись разгрому дома-особняки евреев барона Гинцбурга, Гальперна, Александра и Льва Бродских, Ландау и нескольких других. Вся роскошная обстановка этих домов была уничтожена, мебель поломана и выброшена на улицу», также «подверглось разгрому образцовое еврейское училище имени Бродского», «совершенно разрушены мраморные лестницы и железные перила». Всего было «разграблено около полутора тысячи еврейских квартир и торговых помещений». Исходя из того, что «почти две трети всей торговли в городе находилось в руках евреев», Турау исчисляет убытки, вместе с домами богачей, «в несколько миллионов рублей». Собирались громить не только еврейские дома, но и квартиры известных либеральных общественных деятелей. — 19-го епископ Платон «совершал крестный ход по улицам Подола, где разгром был особенно силён, и увещевал народ прекратить бесчинства. Умолял толпу пощадить жизнь и имущество евреев, владыка несколько раз опускался перед нею на колени... Из толпы подскочил какой-то громила и с угрозой крикнул: “И ты за жидов”».

Как всё беспорядочно было на верхах власти — мы уже видели. «Со стороны генерала Драке не было проявлено должной распорядительности для надлежащей, правильной организации охраны». Войска были «несоответственно разбросаны мелкими командами», «масса лишних патрулей» и «люди часто стоят без дела». И вот — «в дни погрома поражало то несомненное для всех, близкое к попустительству бездействие, которое было проявлено и войсками, и чинами полиции... полиция почти отсутствовала, войска медленно двигались посредине улицы, деятельно обстреливая дома, из которых раздавались выстрелы, а по обеим сторонам улиц громились беспрепятственно еврейские магазины и квартиры». Один прокурор просил проезжающий казачий разъезд о защите громимых неподалеку магазинов, «казаки ответили, что туда не поедут, так как это не их участок».

Но более того: ряд свидетелей получил «впечатление, будто чины полиции и войска присланы не для рассеяния, а для охраны громил». В одном месте солдаты ответили: «приказано смотреть, чтобы драки не было, и чтобы русских не били». В другом солдаты отвечали: «Мы присягали Богу и Государю», а не защищать «тех, которые изорвали царские портреты и надругались». Офицеры же «считали себя бессильными прекратить беспорядки, находя, что употребить оружие они могут лишь тогда, когда насильственные действия громил будут направлены против войск». Вот из дома «выбежал избитый и окровавленный еврей, преследуемый толпой. Стоявшая тут же рота не обратила на это никакого внимания и спокойно направилась вверх по улице». Вот «грабители ножками от столов в буквальном смысле убивали двух евреев; тут же, в 10 шагах, стоял кавалерийский разъезд, спокойно смотревший на эту дикую расправу». Немудрено, что простонародные голоса толковали и так: «Нам дана царская милость: позволено бить жидов 6 дней»; и у солдат: «сами видите, мыслимо ли это без дозволения начальства?» Чины же полиции «на обращённое к ним требование прекращать беспорядки возражали, что они ничего не могут сделать, так как вся власть перешла к военному начальству». Были и другие случаи: толпа громил бежала целый квартал «под натиском пристава... с револьвером в руке и с одним только городовым», а «околоточный надзиратель Остроменский» «с 3 городовыми и несколькими солдатами, даже не прибегая к оружию... защитил весь свой околоток от разгрома».

У погромщиков — не было огнестрельного оружия, у еврейских же юношей оно было. Однако в отличие от Гомеля, еврейская самооборона не была хорошо организована, хотя «из многих домов стали раздаваться выстрелы» членов самообороны, организованной «как евреями, так и русскими для защиты первых»; «несомненно, были случаи, когда подобные выстрелы направлялись в войска и являлись актом мести за стрельбу их во время демонстраций» предыдущих дней; «были случаи, когда евреи стреляли и в патриотические процессии, являвшиеся ответом на предшествовавшие революционные». Но эти выстрелы «повели к печальным результатам. Нисколько не устрашая громил, они давали войскам формальное право действовать по инструкциям», «каждый раз, как только из какого-либо дома раздавались выстрелы, находившаяся тут же на улице воинская часть, нередко не разбирая, направлены ли пули в неё, или в громил, давала залп по окнам дома, после чего толпа» набрасывалась на тот дом и громила. «Бывали случаи, когда некоторые дома подвергались обстрелу только потому, что громилы указывали... будто из домов этих стреляли»; «бывало также, что сами громилы, взобравшись на лестницу... дома, стреляли оттуда на улицу, чтобы вызвать ответный залп воинской части» и затем громить тот дом.

А дальше — хуже. «Некоторые городовые и бывшие в наряде солдаты не пренебрегали товарами, выброшенными громилами из магазинов, и, подбирая, прятали их в карманы или под шинели». И хотя эти случаи были «лишь редкими, единичными явлениями», отмечен один городовой, который сам разбивал дверь еврейского магазина, и ещё один ефрейтор. (Ложные слухи об армейском грабеже разнеслись потому, что генерал Эверт в своём отделе города скомандовал отбирать у громил и с места погромов уносить вещи и товары на воинские склады, позже возвращённые под расписки еврейской общине. Так было спасено имущества на десятки тысяч рублей.)

Но что удивляться, если негодяй Цихоцкий, потерпев крушение в карьере, не только не принимал никаких мер к действиям полиции (узнав о начале погрома вечером 18-го, он только поздно вечером 19-го известил своих приставов телеграммами), не давал никаких указаний генералам из военной охраны, но и сам, объезжая город, «спокойно и безучастно смотрел на происходившее», только говорил грабителям: «расходитесь, господа» (а те ободряли друг друга: «не бойся, это он в шутку»); а когда с балкона думы кричали «бейте жидов, грабь, ломай!», и толпа подхватила полицмейстера качать — Цихоцкий затем «на крики “ура” отвечал поклонами». Только получив 20 октября от генерала Карасса резкую угрозу (а управляющий ген.-губернаторской канцелярией предупредил, что Цихоцкому не миновать каторги), — велел полиции принять решительные меры против погромов. Сенатор Турау и предал его суду.

Ещё один обиженный генерал из охраны города, Бессонов, «стоял в толпе громил и мирно беседовал с ними: “Громить можно, но грабить не следует”. Громилы кричали “ура”». И в другом случае оставался «хладнокровным зрителем грабежа. Когда же один из громил крикнул “бей жидов”, [Бессонов] в ответ одобрительно засмеялся». Одному доктору он якобы объяснил, что «если бы он хотел, погром окончился бы в полчаса, но евреи приняли слишком большое участие в революционном движении и потому должны поплатиться». — После погрома в затребованном военным начальством объяснении он отрицал приписываемые ему одобрительные разговоры о погроме, а что, напротив тому, призывал жителей остановить погром: «пожалейте нас, не доводите войска до действия оружием... до пролития своей же, русской крови».

К генералу Карассу текли непрерывные депутации, требовали одни — удаления из города войск, другие — приказания действовать оружием, третьи, четвёртые и пятые — об охране их имущества. Между тем всё 19-е число бездействовала полиция, и воинские начальники плохо или бестолково выполняли распоряжения. С 20 октября Карасс отдал распоряжение «оцеплять и задерживать всех громил». Были произведены многочисленные аресты, в одном месте войска стреляли по громилам, убили пятерых, нескольких ранили. К концу 20-го погром был полностью прекращён, а поздно вечером «слух о том, что евреи режут русских, привёл жителей в полное смятение», ждали мести.

Всего за дни погрома было, по приблизительному подсчёту полиции (часть пострадавших уносилась толпою) — убито 47 человек, в том числе евреев — 12, ранено — 205, евреи из них — третья часть.

Турау заканчивает свой отчёт выводом, что «главной причиной еврейского погрома в Киеве была издавна существующая рознь между малороссийским и еврейским населением, обусловленная различием их миросозерцания. Ближайшим же поводом явилось оскорбление национального чувства революционными манифестациями, в которых видная роль принадлежала еврейской молодёжи». Виновников «глумления и надругательства над всем, что ему свято и дорого», простой народ «видел в одних только евреях. Он не мог понять, после дарованных милостей, само революционное движение и объяснял его стремлением евреев добиться “своей жидовской свободы”». — «Неудачи войны, по поводу которых еврейская молодёжь открыто выражала всегда живейшую радость, уклонения их от военной службы, участие в революционном движении, в ряде насилий и убийств должностных лиц, оскорбления войск....вызывало, несомненно, в простом народе раздражение против евреев», «вот почему в Киеве были случаи, когда многие русские, открыто предоставляя у себя приют беднякам евреям, укрывавшимся от насилии, резко отказывали в нём молодым евреям».

Писала об этом и газета «Киевлянин»119. «Несчастные евреи! Чем виноваты эти тысячи семейств... На своё горе и несчастье евреи не удержали своих безумцев... Но ведь безумцы есть и между нами, русскими, и мы не могли их удержать».

Безумствовала революционная молодёжь — а расплачиваться досталось пожилому и мирному еврейству. Так — мы копали бездну с двух сторон.

 

 

По одесскому же погрому мы имеем аналогичный и детальнейший отчёт о ревизии сенатора Кузминского120.

В Одессе, и всегда революционно настроенной, сотрясения проступили и нарастали уже с января; а взорвались 13 июня (независимо от пришедшего вечером 14-го на одесский рейд броненосца «Потёмкин»). Весь день 14-го Одесса бурлила, больше молодёжь, на этот раз и рабочие: «значительные толпы их стали насильственно прекращать работу на заводах и фабриках». Толпа «человек в 300 пыталась проникнуть в развесочную [чая]... произвела несколько выстрелов в околоточного надзирателя, удерживавшего толпу от вторжения, но была рассеяна» залпом полицейского наряда. «Вскоре, однако, она снова собралась», пошла на полицейский участок, перестреливалась с ним, также и из дома Докса «из окон и [с] балкона... было произведено в полицейских чинов несколько выстрелов». Другая толпа «из лежавших на улице строительных материалов устроила баррикаду, из-за которой стреляла по наряду полиции»; ещё на одной улице подобной толпой «было опрокинуто несколько вагонов конно-железной дороги». «Довольно большая толпа евреев ворвалась во двор жестяной фабрики, засыпала [городовому] глаза табаком... при появлении полицейского наряда разбежалась, открыв огонь из револьверов, причём, из числа стрелявших, четыре еврея [перечисляются] были тогда же задержаны»; ещё на одном перекрестке «из собравшейся... толпы евреев [двое] стреляли из револьверов и ранили конного стражника»; «вообще в течение всего дня 14 июня на всех почти улицах города происходили постоянные стычки евреев с нарядами полиции, во время которых евреи пускали в дело огнестрельное оружие и камни» и ранили нескольких городовых. «Со стороны евреев было также ранено до 10 человек», толпа уводила их и скрывала. И ещё, убегая от городового, мещанин Ципкин бросил бомбу, от которой погиб и он, и городовой Павловский.

И тут-то подплыл к Одессе «Потёмкин»! В собравшейся до 5000 человек толпе «многие мужчины и женщины... произносили речи, призывавшие народ к восстанию против правительства»; среди студентов, проникших на броненосец, выделен Константин Фельдман (где он, на заседании комиссии, убеждал поддержать городское движение бомбардировкой города, но «большинство команды не согласилось»).

А что же власти? Одесский градоначальник, то есть глава полиции, Нейдгарт в день прихода «Потёмкина» уже полностью растерялся, определил (сходно с Киевом), что «гражданская власть бессильна водворить порядок и потому он передаёт все дальнейшие распоряжения по прекращению беспорядков военному начальству», то есть начальнику одесского гарнизона генералу Каханову. (А была ли ещё над Одессой губернаторская власть? Да, была, генерал-губернатор Карангозов, как читатель уже догадался — тоже временный, и ведущий себя неуверенно.) А генерал Каханов не мог придумать лучше, как запереть войсками в порту все скопившиеся там тысячи «неблагонадёжны[х] элемент[ов] городского населения», дабы отделить их от чистого города.

15 июня два мятежа, одесский и потёмкинский, слились: одесситы, «в том числе много студентов, курсисток и рабочих», посещали броненосец и склоняли «команду к совместным действиям». Запертая в порту толпа ринулась «разграбл[ять] сложенны[е] в порту товар[ы]», начиная с ящиков вина, потом учинила беспрепятственный грабёж и поджог пакгаузов, так что скоро одна из гаваней была вся охвачена огнём (издержалось имущества — свыше 8 млн. руб.) — и пожар угрожал карантинной гавани, где стояли иностранные корабли и склады с иностранными товарами. Остановить же бесчинства в порту стрельбой Каханов не решался, чтобы не вызвать стрельбу «Потёмкина» по городу. Так прокипело ещё 15-е. 16-го «Потёмкин» стрелял по Одессе тремя холостыми и двумя боевыми 6-дюймовыми и вызывал к себе командующего войсками, дабы потребовать от него вывода всех «войск из города и выпуск[а] из тюрьмы всех политических». В тот же день, 16 июня, когда матросы хоронили своего убитого, — «едва процессия вступила в город, как со всех сторон к ней стали присоединяться разные лица, образовавшие вскоре тысячную толпу, преимущественно молодых евреев», и над могилой произносивший речь «с криком “долой самодержавие”, призывал товарищей действовать смелее и не бояться полиции».

Но в тот день, и надолго, было введено в городе военное положение. 18-го «Потёмкин» вынужден был уйти от эскадры, пришедшей его захватить. И хотя четырёхдневная стоянка его на одесском рейде и «беспрепятственные сношения его с берегом значительно подняли дух одесских революционеров» и «надежды на возможную в будущем поддержку военной силы», всё же лето кончалось спокойно и, может быть, никаких бурных событий в Одессе бы не было — однако 27 августа воспоследовал несравненный закон об автономии высших учебных заведений. Тотчас «студенчество выделило из своего состава “коалиционный совет”», а он «решительным и смелым образом действий вполне подчинил своему влиянию не только студенчество, но и профессорский состав» (профессора опасались «неприятных столкновений с студентами, в роде бойкота, изгнания профессора из аудитории и т. п.».) Начались многолюдные сходки в университете, «сбор денег на вооружение рабочих и пролетариата, на вооружённое восстание, на покупку оружия для будущей милиции и самообороны», «обсуждался... образ действий организаторов будущего восстания», и на собраниях сочувственно присутствовала «профессорская коллегия», «иногда с ректором университета Занчевским во главе», который обещал «предоставить студентам все находящиеся в его распоряжении средства для активного участия [их] в освободительном движении».

Затем 17 сентября первая же сходка в университете происходила «при участии посторонней публики, нахлынувшей в таком громадном количестве, что пришлось устроить две отдельные сходки», эсер Тэпер «и два студента-еврея произносили речи, призывая слушателей вести борьбу за освобождение страны от политического гнёта и разлагающегося самодержавия». — 30 сентября военное положение в Одессе было снято — и теперь на университетские митинги повалили и «воспитанники всех учебных заведений, даже в возрасте 14 лет; на этих митингах евреи «являлись главными ораторами, призывавшими слушателей к открытому восстанию и вооружённой борьбе».

12 и 13 октября, раньше других средних учебных заведений «прекратили занятия ученики коммерческих училищ императора Николая I и Файга, как наиболее восприимчивые к революционной пропаганде», — а 14 октября, вслед за коммерческим, постановили прекратить занятия и в остальных средних учебных — и «коммерсанты» со студентами отправились повсюду насильственно прекращать занятия в гимназиях. У гимназии Березиной по жалобе профессоров университета — обнажёнными шашками городовых были якобы ранены три студента и три гимназистки. Но «расследованием точно установлено, что никто из детей не пострадал и учащиеся не успели ещё выйти из гимназии на улицу». — А такие-то инциденты и нужны для лучшего накала революции! В тот же день прекратились едва начатые на днях занятия в университете, бастующие студенты ворвались в городскую думу с криками «смерть Нейдгарту» и прекратить денежное содержание полиции.

После потёмкинских дней Нейдгарт снова вступил во власть — но и до середины октября не принимал мер против вызывающих революционных сходок — да и много ли он мог, при автономии университета? 15 октября он получил из министерства внутренних дел распоряжение не допускать на университетские сходки посторонних лиц, — и с 16-го оцепил университет солдатами для этой цели, одновременно велев изъять из оружейных магазинов револьверные патроны, до тех пор свободно продававшиеся. «Закрытие посторонним лицам доступа в университет вызвало сильное брожение среди учащейся и еврейской молодёжи», возникла громадная толпа, закрывающая по своему пути магазины (а американский магазин оружия разграбила), стала валить трамваи, конки, на улицах спиливать деревья для баррикад, рвать телеграфно-телефонные провода для той же цели, разбирать садовые решётки. Нейдгарт попросил Каханова занять город войсками. Тогда «из-за баррикад, за которыми разместились группы демонстрантов, большею частью евреев, с женщинами и подростками в их числе, стали обстреливать войска; стреляли по войскам также с крыш, балконов и [из] окон»; войска отвечали огнём, демонстранты были рассеяны, а баррикады разрушены. «Число убитых и раненых в этот день с точностью не может быть установлено, так как появившийся... санитарный отряд... преимущественно из студентов и евреев, в белых одеждах Красного креста, поспешно убрал с улицы раненых и убитых и доставил их в клинику университета», т. е. автономно-недоступную, в «еврейскую больницу, или на перевязочные пункты... возле баррикад, почти во всех аптеках». (Отпуск лекарств во всех аптеках прекратился ещё раньше того.) По сведениям же градоначальника убито было 9 человек, ранено около 80, и несколько человек со стороны полиции. «Из участников беспорядков в этот день было задержано полициею 214 человек, в том числе 197 евреев, много женщин и 13 детей, в возрасте от 12 до 14 лет».

И всё это произошло — ещё за день до зажигательного действия Манифеста.

Многократное выделение роли евреев в революционных действиях может показаться пристрастностью сенаторского отчёта. Но стоит учесть, что в Одессе евреи вообще составляли треть населения и, как мы видели выше, весьма ощутимую долю в студенчестве; во-вторых, общую еврейскую активность в российском революционном движении и особенно в черте оседлости. Да отчёт сенатора Кузминского и неоднократно свидетельствует свою беспристрастность.

Вот и о 16 октября. «Задержанные, по доставлении в участок, подверглись избиению со стороны городовых и солдат», однако на это «своевременно ни градоначальником, ни полициею не было обращено внимания... и никакого расследования не было произведено», лишь позже более двадцати из побывших в том полицейском участке заявили, что «задержанных систематически избивали; сначала их сталкивали по лестнице в нижний подвал... многие из них падали, а затем стоявшие шеренгами городовые и солдаты наносили им побои шашками, резинами, ногами и кулаками», в том числе и женщинам. (Правда, в тот же вечер задержанных посетили гласные думы и мировые судьи, осмотрели и то подвальное помещение и выслушали жалобы о побоях. А сенатор и в ноябре при расследовании установил нескольких в тех побоях виновных и отдал под суд.)

«17 октября весь город был занят войсками, по улицам ходили военные патрули и порядок весь день ничем не нарушался». А городская дума заседала, обсуждая экстренные меры, и в частности: как бы взамен правительственной полиции учредить городскую милицию. — В этот день местный комитет Бунда постановил устроить торжественные похороны погибших накануне на баррикадах, но Нейдгарт, понимая, что такие похороны, как и всегда, вызовут новый революционный взрыв, «распорядился тайно вывезти из еврейской больницы» эти пять трупов и «похоронить их раньше назначенного времени», что и было сделано в ночь на 18-е. (Днём организаторы похорон потребовали вырыть гробы и возвратить их больнице. Разыгрались события — трупы бальзамировали, и они ещё долго лежали.) А тут-то и разнёсся высочайший всемилостивый царский Манифест— толкая Одессу к новым бурным событиям.

Приведём сведения сперва от участников отряда еврейской самообороны. «Во время погрома недурно функционировал некий объединительный центр... Университеты сыграли гигантскую роль в подготовке октябрьских событий... В Коалиционный совет [одесского] университета перед погромом входили»: большевик, меньшевик, с-р, бундовец, по одному от сионистов-социалистов, армян-дрошакистов, от грузинского землячества и от поляков. «Составлялись студенческие отряды и до погрома», на «громадных митингах в университете» сборы денег на оружие, «конечно, не только для обороны, но и на случай вооружённого восстания». «Сам Коалиционный совет собирал деньги для вооружения студенчества», «к началу погрома в университете было 200 револьверов» и «один профессор... достал ещё 150». Во главе отряда назначался «диктатор», и «не разбирался партийный цвет» диктатора, «случилось, что отрядом, состоявшим в большинстве из бундовцев, командовал с-с [сионист-социалист] или наоборот»; «в среду [19 окт.] много оружия было роздано в одной сионистской синагоге»; «в отряды входили студенты, и русские, и евреи, еврейские рабочие, еврейская молодёжь всяких оттенков, очень немного русских рабочих»121.

Несколькими годами позже Жаботинский писал, что в погромах Пятого года «новая еврейская душа уже достигла своей зрелости»122. — А в розовости Февральской революции всероссийская газета опишет эту картину так: «Когда в Одессе во время нейдгартовского погрома девятьсот пятого года юноши-самооборонцы расхаживали с ружьями, эти юноши были трогательны и прекрасны, и сердце трепетало от сочувствия им, от сострадания...»123.

Наш современник пишет: «Мужество, проявленное гомельскими бойцами, зажигает десятки тысяч человек. В Киеве в отряды самообороны вступает 1,5 тысячи человек. В Одессе несколько тысяч»124. — И численностью и настроением одесских отрядников — и, встречно, ожесточением полиции — ход событий здесь отличался от киевского.

Вернёмся к отчёту Кузминского. После объявления Манифеста, с утра 18-го, командующий Одесским военным округом генерал Каульбарс, чтобы «дать населению возможность беспрепятственно использовать предоставляемую Манифестом свободу во всех видах», — распорядился всем войскам не показываться на улицах — «дабы не нарушать среди населения радостного настроения». Однако «такое настроение недолго продолжалось». Со всех сторон начали стекаться к центру города отдельные группы, преимущественно евреев и учащейся молодёжи», с красными флагами, с криками «долой самодержавие», «долой полицию», и ораторы звали к революции. Из металлического изображения на думе слов «Боже, Царя храни» — первые два слова выломали; ворвались в думский зал, «был изорван большой портрет Государя Императора, а на думе национальный флаг заменён красным. С проезжавших на извозчике на панихиду протоиерея, дьякона и псаломщика сбили шапки, а когда они потом шли при похоронах: — останавливали процессию «и прерывали пение "Святый Боже" криками "ура"». «Возили чучело без головы с надписью "вот самодержавие" и носили дохлую кошку, производя тут же денежный сбор "на избиение царя" или "на смерть Николая"». «Молодёжь, и в особенности еврейская, с видимым сознанием своего превосходства стала указывать русским, что свобода не добровольно дана, а вырвана у правительства евреями... открыто говорили русским: "теперь мы будем управлять вами"», и также: «мы дали вам Бога, дадим и царя». «Большая толпа евреев с красными флагами гналась» долго за двумя городовыми, один через двор и крышу бежал, другого же, Губия, эта толпа, «вооружённая револьверами, топорами, колами и железными палками, ворвавшись во двор, нашла спрятанным на чердаке и так изувечила, что он по дороге в больницу умер, два же отрубленные пальца его руки найдены дворником». Позже были избиты и поранены трое полицейских чинов, а у пяти городовых отобраны револьверы. Затем стали освобождать арестованных из одного, другого, третьего полицейского участка (где избивали 16-го, двумя днями раньше, — там уже были прежде освобождены распоряжением Нейдгарта; в одном участке освободили в обмен на труп Губия), ещё в других — не оказалось арестованных, в этом всём содействовал ректор университета, который предъявил требование прокурору «от имени пятитысячной толпы», а «студенты угрожали чинам полиции насилием» вплоть «до повешения». — Городской голова Крыжановский вместе с университетским профессором Щепкиным, вызванные Нейдгартом для совещания, вместо этого потребовали, чтобы Нейдгарт, «разоружив немедленно полицию, спрята[л] её», иначе, добавил Щепкин, «не обойдётся без жертв мщения и... полиция будет разоружена захватным правом». (На следствии у сенатора он потом отрицал такую резкость своих выражений, но, видимо, они не были мягче, судя по тому, что он в тот же день передал студентам 150 револьверов, а на следствии отказался указать источник приобретения.) И Нейдгарт вслед за этим разговором распорядился: снять постовых городовых со всех постов (даже не предупредив о том полицмейстера), — «таким образом, с этого времени весь город оставлен был Нейдгартом без наружной полицейской охраны» — что ещё можно понять как спасение жизни постовых, но ведь при этом — и без всякой воинской охраны на улицах, что уже было вполне маразматическим распоряжением. (Да ведь и в Петербурге именно этого требовали газетчики от Витте, он еле устоял.)

«Вслед за тем как городовые прекратили нести постовую полицейскую службу, в городе появились две группы самообороны: студенческая милиция и еврейская оборона. Первая из них была организована "коалиционным советом", который... достал оружие». Посты городовых «заняла городская милиция из вооружённых в университете студентов и других лиц». Генерал барон Каульбарс и градоначальник Нейдгарт дали на это согласие, а полицмейстер Головин в виде протеста подал в отставку, его заменил помощник фон-Гобсберг. — При городской думе создался временный комитет, из первых заявлений которого была благодарность студентам университета «за их энергичные, разумные и самоотверженные действия по охранению порядка в городе». Сам же комитет себя объявил в какой-то неясной функции. (О члене того комитета и члене Государственной Думы О. Я. Пергаменте в том ноябре писала пресса, и ещё напоминали во 2-й Государственной Думе, что он в те дни объявил себя председателем «Придунайско-Черноморской республики» или «президент[ом] южно-русской республики»125, — в угаре тех дней факт не невероятный.)

И что же могло произойти от ухода с улиц в разгорячённый момент и войск, и полиции и от взятия власти безопытной студенческой милицией и отрядами самообороны? Студенческая «милиция задерживала людей, казавшихся ей подозрительными, и отправляла их для разбора в университет»; вот студент «шёл во главе толпы евреев, около 60 человек, производившей беспорядочный огонь из револьверов»; «студенческая милиция и еврейская оборона... нередко сами прибегали к насильственным действиям по отношению к войскам и мирной части русского населения, производя выстрелы и убивая совершенно неповинных людей». Столкновение «неминуемо должно было последовать в виду образовавшихся в населении двух противоположных течений». — Вот, вечером 18-го «демонстративная толпа с красными флагами, состоявшая преимущественно из евреев, пробовала снять рабочих с завода Гена... рабочие не исполнили этого требования; после того, та же толпа, встретив русских рабочих на... улице, потребовала, чтобы они сняли шапки перед красными флагами. После отказа рабочих» — вот тебе и пролетариат! — из той толпы «раздались выстрелы; рабочие, хотя и безоружные, успели разогнать» ту толпу и гнались за ней, пока к ней не «присоединилась ещё другая толпа вооружённых евреев, численностью до тысячи человек, которая стала стрелять в рабочих... четверо рабочих были убиты». Так «начались в разных местах драки и вооружённые столкновения русских с евреями; русские рабочие и люди без определённых занятий, так называемые хулиганы, стали ловить и избивать евреев, затем перешли к разгрому и разорению еврейских домов, квартир и лавок». Тут пристав вызвал «роту пехоты, которая прекратила дальнейшие столкновения».

На следующий день, 19 октября, «к 10-11 час. утра на улицах стали появляться... толпы русских рабочих и людей разных профессий, которые следовали с иконами в руках, с портретами Государя Императора, национальными флагами, с пением "Спаси, Господи, люди Твоя" и гимна. Эти патриотические манифестации, состоявшие исключительно из русских людей, стали образовываться одновременно в разных частях города, но начало им было положено в порте, откуда вышла первая, особенно многочисленная толпа манифестантов, состоявшая из рабочих». Есть «основание признать, что озлобление, вызванное поведением евреев в течение всего предшествующего дня, их дерзким и наглым поруганием и оскорблением национального чувства русского населения, должно было вылиться в какой-либо с его стороны протест». И Нейдгарт знал, что манифестация готовится, и разрешил её, и она прошла мимо зданий командующего военным округом и градоначальника, затем к собору. «По пути следования к толпе присоединялись и многие другие случайно попадавшиеся лица и в том числе много хулиганов, босяков, женщин и подростков». (Тут уместно сопоставить объяснения рассказчика из Поалей-Цион: «Одесский погром произвели не хулиганы... В погромные дни полиция не пускала в город босяков из порта»; «свирепствовали мелкие ремесленники и лавочники, рабочие и подмастерья всяких мастерских, фабрик и производств», «бессознательные русские рабочие»; «я ездил в Одессу именно затем, чтобы найти чисто провокаторский погром, но — увы! — не обрёл его». И объясняет погром — национальной враждой126.)

«Невдалеке от соборной площади... в толпу манифестантов произведено было несколько выстрелов, одним из коих был убит мальчик, несший икону», «была встречена револьверными выстрелами и подошедшая рота» пехоты. В манифестацию стреляли и из окон редакции газеты "Южное обозрение"», и «вообще по всему пути следования... во многих других местах, из окон, дверей, с балконов, из ворот и с крыш»; «кроме того, в манифестантов были брошены в нескольких местах разрывные снаряды», одним «таким снарядом было убито 6 человек»; а в самом центре Одессы «на углу Дерибасовской и Ришельевской улиц были брошены три бомбы в казачью сотню». «В рядах манифестантов было много убитых и раненых», и это «приписывалось русскими не без основания евреям, почему тотчас же в группах манифестантов стали раздаваться крики "бей жидов", "смерть жидам"», и «толпы манифестантов бросились разбивать в разных частях города еврейские магазины»; «вскоре единичные случаи перешли в общий погром: все лавки, дома и квартиры еврейские, попадавшиеся по пути следования манифестантов, подверглись совершенному разгрому, всё имущество евреев подверглось истреблению, а то, что случайно оставалось нетронутым, было расхищаемо толпою хулиганов и босяков, сопровождавших всюду манифестантов», «нередко бывали такие сцены, что разграбление еврейских помещений производилось на глазах манифестантов, следовавших с иконами и пением "Спаси, Господи, люди Твоя"». К вечеру 19-го «взаимное ожесточение двух враждующих партий достигло чрезвычайного напряжения: тут уже обе стороны одинаково не давали друг другу пощады, избивая и подвергая истязаниям, иногда с особенною жестокостью, всех попадавшихся им в руки, без различия пола и возраста». По свидетельству одного врача университетской клиники, «хулиганы со второго и третьего этажей выбрасывали детей вниз на мостовую, а одного ребёнка хулиган схватил за ноги и, ударив головой об стену, размозжил ему голову. В свою очередь и евреи не щадили русских, убивая их при всяком возможном случае; днём они не показывались открыто на улицах и обстреливали проходивших из ворот, окон и т. п., но вечером они собирались толпами» и даже «осаждали полицейские участки». «Особенную жестокость проявляли евреи в отношении полицейских чинов, когда им удавалось захватить их». (От Поалей-Цион: «Прессой была распространена легенда о громадном числе хулиганов, взятых в плен самообороной и загнанных в университет. Называлась цифра в 800-900 человек; на самом же деле надлежит уменьшить эти цифры в десять раз. Громилы отводились в университет только в самом начале погрома, а потом были дела поважнее»127. — Картины одесского погрома находим и в газете «Киевлянин» в ноябре 1905128.)

А что же полиция? Согласно безмозглому распоряжению Нейдгарта, «19 октября... как и в последующие дни, полиция совершенно отсутствовала на улицах», изредка ходили патрули, но весьма неаккуратно. «Неопределённость в соотношении гражданских и военных властей, идущая в разрез с... указаниями закона», привела к тому, что «полицейские чины не отдавали себе ясного отчёта в существе лежащих на них обязанностей», а сверх того — «все полицейские чины, считая евреев виновниками всяких политических смут» и «революционерами, вполне сочувствовали совершавшемуся погрому еврейского населения, не считали даже нужным скрывать этого». Хуже того: «во многих случаях сами полицейские чины направляли толпы хулиганов на разгром и разграбление еврейских домов, квартир и лавок», ещё хуже: «в статском платьи и без блях и гербов», сами «принимали участие в этих разгромах», «руководили действиями толпы», даже «были и такие случаи, что городовые сами производили выстрелы в землю или в воздух и затем ложно указывали войскам, как будто эти выстрелы последовали из окон еврейских домов».

И это — полиция!

Сенатор Кузминский отдал под суд 42 полицейских, из них 23 — не рядовых, а в чинах.

А войска — «разбросанные на огромном пространстве города» и должные «действовать самостоятельно»? «И войска относились вполне безучастно к виновникам погрома, так как, с одной стороны, они не были ознакомлены с существом лежавших на них обязанностей и, не получая от чинов полиции никаких указаний», они «не знали, против кого и в каком порядке они должны действовать силой оружия. С другой стороны, видя покровительственное отношение чинов полиции к громилам еврейского имущества, войска могли полагать, что погром предпринят с ведома и одобрения власти». И «по отношению к громилам войска никаких мер не предпринимали». И хуже того: «добыты указания на то, что и солдаты и казаки также нередко участвовали в расхищении товаров из разбиваемых лавок и разных вещей из разгромленных еврейских квартир». «Некоторые же свидетели удостоверили и то, что солдаты и казаки убивали без всякой причины совершенно неповинных лиц».

Так и здесь расплачивались невинные.

«20 и 21 октября погром не только не прекращался и даже не ослабевал, но, напротив, принял ещё более ужасающий по своим размерам характер», «расхищение и уничтожение еврейского имущества, избиение и убийства людей совершенно открыто и безнаказанно совершались днём на улицах». (От Поалей-Цион: с 20-го вечером «университет был окружён войсками», а «внутри был забаррикадирован на случай нападения войска. Отряды в город более не высылались». Зато в городе «выступила самооборона неорганизованная», «сильные отряды местных жителей», «вооружённые чем попало: топорами, секачками, оглоблями», «оборонялись с такой же решительностью и ожесточением, с каким нападали на них, и почти совершенно отстояли свои улицы»129.)

20-го группа гласный городской думы с новым городским головой (прежний, Крыжановский, ещё 18-го подал в отставку, видя своё бессилие против поджигательных действий со стороны университета, где собиралось и оружие) посетили генерала Каульбарса «с просьбою принять в свои руки власть, так как только военное начальство... может спасти город». Командующий округом объяснил, «что до введения военного положения военное начальство не вправе вмешиваться в распоряжения гражданской администрации и только обязано» ей содействовать, когда та потребует. «Но стрельба по войскам и бросание в них бомб до крайности затрудняет успешное подавление» беспорядков. Однако склонился вмешаться. — 21 октября Каульбарс приказал «принять самые решительные меры против тех домов, из которых стреляют и бросают бомбы»; а 22-го: «истреблять на месте оружием всех без исключения грабителей, нападающих на дома, магазины и мирных жителей». И уже с 21 октября район за районом стали утихать, с 22-го «восстановлена была постовая полицейская служба городовых» с подкреплением их постов солдатами; «началось движение трамвая, и к вечеру порядок в городе можно было считать восстановленным».

Подсчёт жертв был труден и различается по источникам. Из отчёта Кузминского — «по сведениям полиции, число убитых превышает 500 человек, из них более 400 евреев, а раненых, зарегистрированных полициею — 289... из них 237 евреев. По сведениям кладбищенских смотрителей... похоронено на христианском кладбище 86 человек, и на еврейском — 298». На излечение в больницы «поступило раненых 608 человек и в том числе 392 еврея». (Однако, многие могли и не обратиться за помощью из опасения, что их привлекут к ответственности.) — Еврейская энциклопедия числит 400 убитых евреев130. — От Поалей-Цион: по списку, изданному одесским раввинатом, «убитых евреев 302, из них самооборонцев 55, христиан-самооборонцев 15», «в остальных убитых — 45 неопознанных; опознанных 179 мужчин и 23 женщины»; «громил убито много. Никто их не считал и не интересовался узнать точное число их; во всяком случае, как уверяют, их не менее сотни»131. — А советский сборник — с плеча: «свыше 500 убитых евреев и 900 раненых»132.

Можно добавить и свидетельство, как это тотчас откликалось в мире. «Берлинер тагеблат» ещё до 21 октября писала: «тысячи и перетысячи (abertausende) евреев умерщвлены в южной России; более тысячи молодых девушек и детей было изнасиловано и задушено»133.

Но и без преувеличений, суммирует Кузминский: «По силе и проявленной жестокости, этот погром превзошёл все ему предшествовавшие». — Главным виновником происшедшего он считает градоначальника Нейдгарта. После требования профессора Щепкина — «недостойная уступка» его снять с постов городовых и отдать город ещё не существующей студенческой милиции. 18-го «не принял никаких мер... рассеять собравшуюся на улицах города революционно настроенную толпу», допустил захват власти в городе «скопища[ми] евреев и революционеров» (неужели не понимая, что способствует зажиганию ответного погрома?). Его бездействие могло бы быть объяснено, если бы он передал власть военному начальству, но «такой передачи власти... не последовало за всё время беспорядков». Однако, не проявив распорядительности, Нейдгарт в ходе событий публиковал весьма двусмысленные заявления; а затем представил следствию неверные оправдания. Установив «признаки должностного преступного деяния», сенатор отдал Нейдгарта уголовному преследованию.

В отношении военного командования такой власти сенатор не имел. Но указывает, что и со стороны Каульбарса было преступлением: 18 октября согласиться на требование думы убрать войска с улиц — и распорядиться их удалить. А 21 октября Каульбарс увещевал собранных у градоначальника полицейских чинов тоже двусмысленными доводами: «Будем называть вещи их настоящими именами. Нужно признаться, что все мы в душе сочувствуем этому погрому. Но мы не должны переносить злобу, которую мы, может быть, имеем против евреев, в нашу служебную деятельность. На нас лежит обязанность, по долгу присяги, поддерживать порядок и защищать от погромов и убийств».

По совокупности всех изученных обстоятельств сенатор заключает, «что октябрьские волнения и беспорядки были вызваны причинами безусловно революционного характера и завершились разгромом евреев исключительно вследствие того, что представители именно этой народности принимали преобладающее участие в революционном движении». Не добавить ли: и вследствие долгого уже попустительства бесчинствам революционеров.

А так как «сложилось убеждение, что события октябрьских дней исключительно порождены образом действий... Нейдгарта», «провокаторством» его, — то тотчас за событиями «образовалось в Одессе несколько комиссий, в том числе при университете, при городской думе и при совете присяжных поверенных». Они деятельно собирали материалы, обличающие «провокаторство погрома», но, по изучению их, сенатором «не усмотрено... сколько-нибудь доказательных данных», следствие «не обнаружило решительно никаких обстоятельств, указывающих на то, чтобы даже кто-либо из органов полиции принял участие в организации патриотической манифестации».

Детальный сенаторский отчёт даёт попутно и яркие черты того 1905 года и той эпохи.

21 октября «в виду ходивших в городе слухов о том, что в университете изготовляются бомбы и имеется большой склад оружия», командующий предложил провести осмотр здания комиссией из офицеров и профессоров. Ректор в ответ заявил, «что такое вторжение в университет было бы нарушением университетской автономии». От дня её провозглашения в августе — университет управлялся комиссией «из двенадцати профессоров крайнего направления» (например, Щепкин на митинге 7 октября говорил: «когда настанет время и вы постучитесь в дверь, мы пойдём с вами на вашем "Потёмкине"»), — но и комиссия эта полностью направлялась уже названным студенческим «коалиционным советом», по требованию того совета отменял свои постановления и ректор. И после отказа Каульбарсу, «осмотр» университетского здания был произведен комиссией из профессоров и трёх гласных думы — и «ничего подозрительного», конечно, не было обнаружено. — «Однородные явления наблюдались также и в одесской городской думе. Здесь обнаружили притязание на влияние и власть служащие в городской управе... так называемый третий элемент», их комитет предъявил избранной думе требования «преимущественно политического характера», они готовили уже 17-го, в день Манифеста, резолюцию: «наконец самодержавие провалилось в пропасть», и, пишет сенатор, «быть может, в начале октябрьских волнений было поползновение произвести полный захват власти».

(А дальше катил — революционный декабрь, повелительным тон совета рабочих депутатов о всеобщей забастовке: «мы этого требуем», в Одессе прекращение электрического освещения, торговли, движения, мертвенность порта, снова бросание бомб, «изорвани[е] кип начавшей выходить патриотической газеты "Русская речь"», угрозные «требования денег на революционные цели», толпы праздных гимназистов и запутанность населения «под гнётом революционного движения».)

 

 

Этот дух 1905 года (дух всего «Освободительного движения»), так резко проявившийся в Одессе, — в те «конституционные дни» прорвался и во многих городах России, и в черте оседлости и вне её, погромы «повсеместно возникли... в самый день или на следующий день по получении на местах известия» о Манифесте.

В черте оседлости еврейские погромы произошли в в Кременчуге, Чернигове, Виннице, Кишинёве, Балте, Екатеринославе, Елизаветграде, Умани и немалом числе других городов и местечек, причём еврейское имущество больше уничтожали, чем расхищали. «В тех городах и местностях, где полиция и войска действовали энергично, погромы производились в самых незначительных размерах и оканчивались весьма быстро. Так, в Каменец-Подольске, благодаря умелым и своевременным действиям войск и полиции, все попытки толпы произвести разгром евреев были отражены», «в Херсоне и Николаеве начавшийся разгром был прекращён в самом начале»134. (А «в одном из небольших городов Юго-Западного края погром был предотвращён только тем, что пожилые евреи подвергли свою молодёжь телесному наказанию за устройство противоправительственной манифестации после объявления высочайшего Манифеста 17 октября»135.)

Где в черте еврейских погромов вовсе не было — это в Северо-Западном крае, где евреи жили наиболее густо, — и такое должно бы необъяснимым показаться, если бы погромы устраивало царское правительство, и они «как правило, происходили по одному сценарию»136.

«24 погрома произошли за пределами черты оседлоти, но они были направлены против всех прогрессивных элементов общества»137, а не именно против евреев, — и это как раз выявляет главный импульс погромщиков тех дней: сотрясение от Манифеста и стихийный порыв к защите трона против низвергателей царя. Вне черты оседлости такого рода погромы произошли: в Ростове-на-Дону, Туле, Курске, Калуге, Воронеже, Рязани, Ярославле, Вязьме, Симферополе; «татары были активными погромщиками в Казани и в Феодосии»138. — В Твери громили земскую управу; в Томске толпа подожгла театр, где заседали левые, погибло в пожаре 200 человек! В Саратове тоже так грозились, но жертв не было (там губернатор — Столыпин)139.

Обзорно по всем погромам характер их и число жертв сильно колеблются у разных авторов. Ныне бывают оценки и весьма легкомысленные. Вот читаем в 1987: «Во время погромов; было убито 1000 человек и многие десятки тысяч были ранены и искалечены» — и, в отголосок ли тогдашних западных сообщений? — «тысячи женщин были изнасилованы, очень часто на глазах матерей и детей»140.

Напротив, Г. Слиозберг, современник событий и бывший в центре всех сведений, писал: «К счастью, все эти сотни погромов не влекли за собою значительных насилий над личностью евреев и в громадном большинстве мест погромы не сопровождались убийствами»141. О женщинах и стариках, кажется, опровергает советский боевик Диманштейн, с гордостью: «Главная масса убитых и раненых евреев принадлежала к лучшим боевым, молодым элементам, бывшим в рядах самообороны, которые погибали в бою, но не сдавались»142.

Что же касается объяснения причины погромов, то ещё от 1881 года в российском еврействе, затем и российском обществе так и установился прочный гипноз: погромы безусловно и несомненно подстроены правительством, Департаментом полиции и произведены по единой команде из Петербурга. И после октября 1905 вся левая печать писала так же. И даже Слиозберг, под этим гипнозом повторяет: «В течение 3 дней волна погромов пронеслась по черте оседлости [мы только что видели: отнюдь не по всей черте и, напротив, не только по ней, — А. С.], причём по совершенно единообразному плану, как бы кем-то предначертанному заранее»143.

И у столь многих — странное отсутствие даже попыток объяснить иначе. (Много лет спустя всё же признает Я. Фрумкин: погромы октября 1905 «носили не только антиеврейский, но и контрреволюционный характер»144.) И в голову не приходит: а могло ли тут быть сходство — в исходных причинах? в государственных событиях? в народном настроении? Не оно ли проявлялось как раз едино? Сопоставим, что выступления толпы против забастовщиков в октябре кое-где произошли до Манифеста. Сопоставим, что как раз в те октябрьские дни текла всеобщая железнодорожная забастовка и был перерыв связи повсюду — а между тем проявилась одновременность столь многих погромов. Отметим и правительственные расследования в ряде городов и наказание полицейских чинов, допустивших нарушения службы. Сопоставим и дальше: в те самые месяцы погромы помещиков крестьянами тоже повсюду происходили вполне единообразно. Но не станем мы, наверное, утверждать, что помещичьи погромы тоже подстроены Департаментом полиции, а не от единства крестьянского настроения?

Кажется, одна — единственная — улика всё-таки существует. Только и она указывает не на власть. Министр внутренних дел П. Н. Дурново в 1906 обнаружил, что чиновник особых поручений м.в.д. М. С. Комиссаров использовал одно из помещений Департамента полиции для тайного печатания прокламаций, зовущих к борьбе с евреями и революционерами145. Однако отметим — это не деятельность Департамента, а конспиративное предприятие авантюриста Комиссарова, побывавшего и на жандармских постах — и затем у большевиков в Смольном при ВРК «чиновником особых: поручений», потом в ЧК, ГПУ, и вёл разложение остатков врангелевской армии на Балканах.

Однако лжеверсии присохли так присохли, а особенно на отдалённом Западе, откуда Россия виделась всегда в чёрном тумане, а пропаганда против неё звучала отчётливо. Конечно, Ленину было подстать налепить: царизм «ненависть измученных нуждой рабочих и крестьян к помещикам и капиталистам старался направить на евреев»; и его подручный Лурье-Ларин выкручивался объяснять это классово: будто натравливали именно на еврейских богачей, но, в противоречие, именно к ним и ставили защитные караулы146. Однако и сегодня какую энциклопедию ни возьми, вот израильскую на английском языке: «С самого начала эти погромы были инспирированы правительственными кругами. Местные власти получили инструкции дать погромщикам свободу действий и защищать их от еврейской самообороны»147. Вот нынешнюю израильскую на русском языке: «Организуя погромы, русские власти стремились...»; «власти хотели физически уничтожить как можно больше евреев»148. Так не местных властей преступное попустительство, а хитрейшая задумка центральной власти?

Но даже Лев Толстой, в те годы предельно напряжённый против правительства и чего только дурного о нём не писавший, сказал тогда: «Не верю, что полиция подстрекает народ [на погромы]. Это и о Кишинёве и о Баку говорили... Это — грубое выражение воли народа... Народ видит насилие революционной молодёжи и противодействует ей»149.

Сходно объяснял и Шульгин в Государственной Думе: «Народный самосуд имеет большое распространение и в России, и в других странах... поучительную картину представляет в этом отношении... Америка, где самосуд существует под названием суда Линча... Но ещё более грозное явление случилось в последнее время у нас на Руси — это тот самосуд, который называется еврейскими погромами! Когда власть забастовала, когда самые возмутительные преступления против национального чувства и народных святынь оставались совершенно безнаказанными, тогда народ под влиянием стихийного раздражения принялся судить сам. Само собой разумеется, как это всегда бывает в таких: случаях, народ не способен сам разделить виновных от невинных, он, по крайней мере в наших краях, все свалил на евреев. Среди них пострадало очень мало виновных, так как эти виновные очень ловко удирали за границу, пострадали же в массе совершенно невинные евреи»150. (Кадетский лидер Ф. Родичев так выразился: «Антисемитизм — это патриотизм: недоумевающих людей» — в местах, где живут евреи.)

Там, где царь оказался слаб защитить свою власть законно, а правительство вовсе смялось, — мещанство, мелкое купечество, но даже и рабочие, железнодорожные и фабричные, самые-то устройщики всеобщей забастовки, — возмутились и стихийно стали на защиту того, во что оставалась вера, — а пляска издевателей была им оскорбительна. По неруководимости, покинутости и отчаянию этой толпы — её гнев и разряжался яростью жестокого, уничтожающего погрома.

Да вот — у сегодняшнего еврейского автора, и ныне неумно настаивающего, что «вне всякого сомнения, царские власти сыграли большую роль в организации еврейских погромов», — вдруг: «Мы абсолютно уверены, что Департамент полиции не был таким хорошо организованным учреждением, чтобы подготовить в одну и ту же неделю погромы сразу в 660 местах». За те погромы «несёт ответственность не только и не столько администрация, сколько само русское и украинское население черты оседлости»151.

Вот с последним — соглашаюсь и я. Но с существенной поправкой: что и еврейская молодёжь того времени — весомо делит ту ответственность.

Тут трагически сказалась та черта русско-украинского характера (не различая, кого из громил кем считать), что в минуты гнева мы отдаёмся слепому порыву «раззудись плечо», не различая правых и виноватых, а после приступа этого гнева и погрома — не имеем способности вести терпеливую, методическую, многолетнюю деятельность к исправлению бед. В этом внезапном разгуле дикой мстящей силы после долгой дремли — на самом деле духовная беспомощность наших обоих народов.

И с такой же неспособностью — патриотические верхи мялись в равнодушии или полусочувствии, и не выдвигали ни публицистов с ясным сознанием и решительностью, направителей общественного мнения, ни устойчивых культурных организаций. (Отметим, что и на той встрече с Витте присутствовали же и представители правой прессы — но запуганно промолчали или даже поддакивали развязному Пропперу.)

Трагически сказался и тот долгогосударственный грех императорской России, что православное духовенство, давно задавленное властью, бессильное в своём общественном положении, уже никак не имело авторитета духовного водительства массами (какой имело в Московской Руси и в Смутное Время — и коего так не хватит вот скоро, в Гражданскую войну!). И хотя в эти месяцы, годы и прозвучали увещания иерархов к православному люду против погромов, — не могли они остановить их. Они даже не смогли помешать, чтобы впереди погромных толп не качались бы распятия и церковные хоругви.

Ещё утвердилось, что погромами октября 1905 руководил Союз Русского Народа. Это — неправда, он только в ноябре 1905, тоже от инстинкта народной обиды, стал возникать. В его тогдашней программе действительно были положения противоеврейские, против евреев всех без разбора: «разрушительная, антигосударственная деятельность сплочённой еврейской массы, её непримиримая ненависть ко всему русскому и неразборчивость в средствах»152.

В декабре его агитаторы звали Семёновский полк на подавление московского вооружённого восстания. Однако Союз этот, раздутый слухами и страхами в легендарный, был в реальности жалкой, бессильной и безденежной партией, возникшей как бы на помощь самодержавному монарху — а монарх с весны 1906 сам стал конституционным, а правительство стеснялось иметь, в поддержку такую партию, так что она, с тысячами двумя ли, тремя полуграмотных, беспомощных и жалко возглавленных местных «советов», — оказалась в оппозиции и к правительству думской монархии, и особенно к Столыпину. — С думской трибуны Пуришкевич задавал вопрос: «С момента возникновения и развития монархических организаций много ли: вы видели погромов, совершающихся в черте еврейской оседлости?... Ни одного, ибо монархические организации боролись и борются в черте еврейской оседлости с еврейским засилием мерами экономическими, мерами культурными, а не кулаком»153. — Там уж насколько культурными — однако погромы от Союза Русского Народа не известны, а прежние — были от стихийного взрыва масс.

Через несколько лет после загасания революции 1905 Союз Русского Народа — и от начала бутафорский — бесславно растаял. (Насколько расплывчато понятие о нём, можно судить по удивительной характеристике из Еврейской энциклопедии: антисемитизм Союза Русского Народа «носит явно выраженный дворянский и крупно-капиталистический характер»154.)

Есть и ещё клеймо, прикипевшее крепко: «чёрная сотня», неотразимое именно в неопределённости своего смысла.

Откуда повелось оно — расследовать трудно, говорят, что так досадливо называли поляки русских монахов, отстоявших от них Троице-Сергиевскую Лавру в 1608-09 годах. Через какие-то исторические нити это дотянулось до начала XX века — и с ненавистным чувством вспыхнуло тут. И оказалось отлично действующим ярлыком для этого стихийного народного патриотического движения. Именно своей неопределённостью, а вместе с тем прилепчивой бранностью этот термин и стал удобен к употреблению. (И, например, четверых кадетов, решившихся на переговоры со Столыпиным, закликали «черносотенными кадетами». И в 1909 «Вехи» были обвинены в «замаскированном черносотенстве».) И «термин» привился вот уже на столетие — хотя взволнованного и обескураженного тогда славянского населения России были не «сотня», а миллионы.

Еврейская энциклопедия в России, в 1908-1912, к чести её, не взялась дать определения «чёрной сотни»: на интеллектуальных верхах российского еврейства было немало весьма равновесных, вдумчивых, благоразумных людей.

Но в те же годы, перед Первой Мировой войной, это взялась определить энциклопедия Брокгауза-Ефрона, вдогон, в дополнительном томе: «"Чёрная сотня" — ходячее название, которое в последние годы стало применяться к подонкам населения, склонным к еврейским погромам и избиениям интеллигенции». Дальше, однако, растекается: что «явление черносотенства не специфически русское; в разных государствах мира в различные исторические моменты... являлось на историческую сцену»155. И правда, в 1917 в прессе февралистов я встречал уже и «шведских черносотенцев»...

Вот, современный нам вдумчивый еврейский автор правильно указывает, что «явление, получившее название Чёрной сотни... изучено недостаточно»156.

Но от этих сомнений совершенно свободна прославленная и всемирно авторитетная Британская Энциклопедия: «Чёрная сотня, она же [!] Союз русского народа, — организация реакционных антисемитских групп в России, сформированная в ходе революции 1905. Имея неофициальное одобрение правительства, чёрные сотни составлялись преимущественно из помещиков, богатых крестьян, бюрократов, полицейских чинов и клерикалов, которые поддерживали православие, автократию и русский национализм. Особенно активна с 1906 по 1911 год...»157.

Онемеешь от такой учёности. Это преподносится и сегодня всему образованному человечеству, — «преимущественно из помещиков, богатых крестьян, бюрократов, полицейских чинов» и священников. Это, оказывается, они шли и били палками стёкла еврейских магазинов! И «особенно активны» в мирные годы после 1905...

Да, «помещичьи» погромы — были в России в 1905-1907, и их было больше числом, чем еврейских. В них так же тёмная неразумная толпа громила незащищённые жилища, имущество, поджигала и грабила, убивала людей (и детей), и даже скот, — но об этих погромах никогда не раздавалось возмущённых голосов передовой интеллигенции, а депутат Государственной Думы Герценштейн в парламентской речи (страстной, но и разумной, в защиту мелкого крестьянского землевладения), угрожая, что будут шириться поджоги помещичьих усадеб, воскликнул: «Мало вам разве майских иллюминаций прошлого года, когда в Саратовской губернии чуть ли не в один день погибло 150 усадеб?!»158. Эти «иллюминации» ему потом никогда не простили. Конечно — то был срыв на слове, из этого одного нельзя заключить, что он говорил со злорадством. Однако о еврейских погромах минувшей осени он бы это слово употребил?

Надо было пережить уже Большую, настоящую Революцию, чтобы услышать: помещичьи погромы «являются не менее жестокими и безнравственными актами, чем еврейские погромы... Тем не менее среди левых групп существует тенденция рассматривать» их как «желательную саму по себе ломку прежнего социального и политического строя»159.

Добавлю ещё одно страшное сходство тех и других погромов: у дикой толпы ощущение своей правоты.

 

 

Последние еврейские погромы произошли ещё и в 1906 — седлецкий в Польше, что за пределами нашего рассмотрения, и ещё белостокский, летом. (Вскоре после белостокского в Одессе полиция отначала остановила зревший после роспуска 1-й Думы ещё один погром.)

В Белостоке образовалось сильнейшее в России анархическое соединение. Тут «появились многочисленные группы анархистов, которые стали часто практиковать отдельные террористические акты против хозяев, полицейских чиновников, казаков, солдат»160. Из воспоминаний белостокских анархистов рельефно выступает обстановка в городе в 1905-06: частые нападения анархистов, открыто утвердившихся на Суражской улице, куда полиция боялась и сунуться. «Очень часто среди бела дня убивали постовых городовых, благодаря чему они всё реже и реже стали появляться...» Вот анархист Нисель Фарбер «бросил бомбу в полицейский участок», ранил двух городовых, писаря, убил «двух буржуа, случайно находившихся в канцелярии», незадачливо погиб и сам. Вот Гелинкер (он же — Арон Елин) бомбой тяжело ранил помощника полицмейстера, пристава, двух околоточных и троих городовых. Вот ещё один анархист бомбой же «ранил офицера, четырёх солдат», впрочем и самого себя, «и, к несчастью, убил пропагандистку из Бунда». Иной раз ещё убиты пристав с городовыми, иной — два жандарма, иной раз тем же «Гелинкером был убит дворник». (Кроме террористических актов практиковали и «экспроприаци[и] средств потребления» — надо ж было чем-то и питаться.) «Власти постоянно боялись того, что анархисты на Суражской "начнут бунт"», полицейские привыкли, «что бунта надо ждать и сегодня, и завтра, и послезавтра». «Большинство... чернознаменцев... склонялось к тому, чтобы начать усиленную боевую деятельность, которая по возможности непрерывно поддерживала бы атмосферу классовой войны».

Для этого распространили террор и на еврейских «буржуа». Тот же Фарбер ранил владельца мастерской Кагана, «дождавшись его у синагоги... тяжело ранил его ударом ножа в шею»; тяжело ранили владельца мастерской Лифшица; так же «напали в синагоге на богача Вейнрейха», стреляли, но «плохенький револьвер трижды дал осечку». Требовался ряд «крупных антибуржуазных "безмотивных" актов», «пусть вечная угроза смерти... висит над буржуа каждый миг, каждый час его существования». Даже была идея «по всей [главной улице Белостока] расставить адские машины и взорвать на воздух всех крупных буржуа» сразу. Но «как сказать анархическое "слово"?» В белостокских анархистах образовалось две группы: «безмотивного» террора, «безмотивники», — и «коммунары», которые находили метод террора «бледным» и слабым, но стремились к вооружённому восстанию «во имя безгосударственной коммуны»: «захватить город, вооружить массы, выдержать целый ряд сражений с войсками, выгнать их за пределы города», а «параллельно... всё расширяющийся захват фабрик, мастерских и магазинов». И вот «на митингах в 15-20 тысяч человек наши ораторы призывали к вооружённому восстанию». Увы, «рабочие массы Белостока далеко отошли от ими же вспоенного революционного авангарда», требовалось «ликвидировать... пассивное настроение масс». Такое восстание белостокские анархисты и готовили в Белостоке в 1906. Его ход и последствия и получили название «белостокского погрома»161.

Всё началось с убийства полицмейстера — и именно на той «Суражской улице, где была сосредоточена еврейская анархистская организация»; затем кто-то стрелял или бросил бомбу в проходящую церковную процессию. Специально за тем приехавшая комиссия Государственной Думы, увы, увы, почему-то так и не могла установить: «были ли то выстрелы, или какое-то шипение, этого очевидцы точно не могли выяснить»162. Впрочем, коммунист Диманштейн через 20 лет ясно пишет, что «в православную процессию была брошена провокационная петарда»163.

Не исключено и соучастие Бунда, «лучшие» месяцы революции тщетно рвавшегося к вооружённому восстанию, а вот хиреющего без боевой обстановки, так что предстояло ему снова идти поклониться РСДРП. Но гораздо явственней, конечно, проявились сами белостокские анархисты. Об этом анархистском гнезде повествовал после 1917 их вождь Иуда Гроссман-Рощин: они больше всего боялись «подда[ть]ся постепеновщине и благоразумию». Проиграв две-три стачки из-за неподдержки населения, они решили, как раз в июне 1906, «что надо взять в свои руки город» и экспроприировать производства. «Полагалось, что уход из Белостока без последней классовой битвы ни на чём не основан и является капитуляцией перед сложной задачей высшего типа»; если «не перейдём к высшей стадии борьбы, то масса потеряет доверие [к нам]». — Однако для взятия города не хватало наличных сил и оружия, и Гроссман кинулся в Варшаву искать помощи у боевой организации ППС (польских социалистов). И там — его застал крик газетчика: «"Кровавый погром в Белостоке!.. Тысячи жертв!"... Всё стало ясно. Реакция нас предупредила», — пробалтывается он164.

Вот тут-то, в «переходе на высшую стадию борьбы», кажется, и кроется объяснение «погрома». Этот революционный порыв белостокских анархистов ещё потом продолжил на суде присяжный поверенный Гиллерсон, произнёс адвокатскую речь, «возбуждающую к ниспровержению существующего в России образа правления и общественного строя», — за что сам был привлечён к ответственности. По суждению же думской комиссии, «почву для погрома создали и разнообразные реакционные общественные элементы, мнившие, что борьба с евреями есть борьба с Освободительным движением»165.

После той не признанной думской комиссиею «провокационной петарды» — как же развивались события? По выводу комиссии, велось «систематическое расстреливание мирного еврейского населения, не исключая женщин и детей, под видом усмирения революционеров». Еврейских жертв было «свыше 70 убитых и около 80 раненых». Наоборот, «обвинительный акт стремился объяснить погром революционной деятельностью евреев, озлобившей прочее население». Думская же комиссия отвергала это: «никакой племенной, религиозной или экономической вражды между христианским и еврейским населением города Белостока не существовало»166.

А сегодня пишут так: «На этот раз погром был чисто военный. Войска превратились в погромщиков» и охотились за революционерами. Впрочем, об этих войсках уже рядом сказано, что они боялись отрядов еврейских анархистов с Суражской улицы, так как «русско-японская война... научила их [русских солдат] бояться выстрелов» — так выразился с трибуны городской думы еврейский депутат167. — И вот против еврейской самообороны вышли пехота и кавалерия, а с другой стороны бомбы и огнестрельное оружие.

Комиссия Думы, в тот взбудораженный общественный момент, заключила о «расстреливании населения», — но через 20 лет в советском сборнике читаем (всё равно тот «старый режим» не вернётся, не оправдается, вали волку на холку): происходило «убивание гвоздями целых семей, выкалывание глаз, вырезывание языков, раздробление детских голов и т. п.»168. А роскошный, иллюстрированный, на меловой бумаге, за границей изданный освобожденческий сенсационно-разоблачительный фолиант «Последний самодержец» (уверенно заключая вперёд, что Николай II будет «последний») предлагает такую версию: погром «настолько инсценировался, что представилось возможным описать программу первого дня в берлинских газетах; таким образом, за два часа до начала погрома в Белостоке берлинцы могли ознакомиться с событием»169. (Если что-то и было в берлинской газете — так не отсвет ли замыслов Гроссмана-Рощина?)

Да ведь довольно нелепо было бы для российских властей сочинять и поощрять еврейские погромы в те самые месяцы, когда русские министры обивали западные финансовые пороги в поисках займов. Вспомним, что Витте и без этого трудно было получить заём от неблагожелательно настроенных (из-за положения евреев и еврейских погромов) Ротшильда «и других больших еврейских домов»170, за исключением берлинского Мендельсона. Ещё в декабре 1905 русский посол в Лондоне Бенкендорф предупреждал своего министра: «Ротшильды твердят повсюду... что русский кредит в настоящее время стоит очень низко, но будет восстановлен немедленно по разрешении еврейского вопроса»171.

И в начале 1906 Витте опубликовал обещательное правительственное сообщение, что «коренное решение еврейского вопроса является делом народной совести и будет разрешено Думой, до созыва которой будут отменены неоправдываемые обстоятельствами времени наиболее стеснительные ограничения»172. И он упрашивал виднейших петербургских евреев, чтобы представительная делегация евреев посетила Государя, обещал им самый милостивый приём. Приглашение это обсуждалось на съезде представителей провинциальных комитетов Союза Полноправия — и после горячей темпераментной речи Ю. Б. Бака (издателя «Речи») постановлено было отказать царю в депутации российского еврейства, лишь послать меньшую рангом к Витте, не с ответом, а с обвинением: «ясно и недвусмысленно» заявить ему, что волна погромов организована «по инициативе и при поддержке правительства»173.

После двух лет революционных сотрясений в России взявшие верх в российском еврействе вожди не хотели и думать о дальнейшем добывании еврейского равноправия прежней постепеновщиной. Себя они ощущали на победном гребне — и не нуждались идти к царю верноподданными просителями. Да они и гордились уже явленной отвагой еврейской революционной молодёжи. (Надо представить всю мнимую незыблемость старой императорской армии, чтобы ощутить эту сцену, как перед строем Ростовского гренадерского полка — его командира полковника Симанского арестовывает еврей вольноопределяющийся!) А что? — может быть, эти революционеры вовсе и не совершили «национальной измены», как обвинял Дубнов, а были-таки правы? — после 1905 года сомневались теперь осторожные и состоятельные евреи.

Каким же был итог 1905 года для всего российского еврейства? С одной стороны, «революция 1905 г. принесла в общем итоге положительные результаты... [она] дала евреям, не имевшим ещё гражданского равноправия — равноправие политическое... Никогда не стоял еврейский вопрос так благоприятно в общественном мнении, как после "Освободительного движения"»174. Но, с другой стороны, после сильного участия в революции евреев — теперь уже всех евреев тем больше отождествляли с ней. В. Шульгин в 1907 с трибуны Государственной Думы предлагал констатировать в резолюции: «...западная половина России от Бессарабии до Варшавы кишит ненавистью к евреям, которых она считает главными виновниками всех бед...»175.

И это находит косвенное подтверждение в усилившейся еврейской эмиграции из России. Если ещё в 1904 и 1905 мы видели рост в эмиграции главным образом мужчин средних лет, то, начиная с 1906, она сильно взросла во всех слоях еврейства. Вот когда она действительно сдвинулась: не от погромов 1881-82, а от погромов 1905-06. Теперь — только в Соединённые Штаты эмигрировали из России: в 1905-06 — 125 тыс., в 1906-07 — 115 тыс.176

Одновременно же с тем, пишет Б. И. Гольдман, «в короткие годы бури и натиска высшие учебные заведения не придерживались строго процентной нормы для евреев, и появившиеся в результате сравнительно значительные кадры еврейской профессиональной интеллигенции, с большей ловкостью, чем русская, завоёвывавшей рынок и далеко не всегда отличавшейся строгостью нравов в этой конкуренции, — создали представление о "еврейском засилии" в области умственного труда»177. А «в составленном в 1906 в министерстве народного просвещения "Проекте университетов" вообще ничего не говорилось о процентной норме». В 1905 студентов-евреев в России числилось 2247 (9,2%), в 1906 их было 3702 (11,6%), а в 1907 — 4266 (12%)178.

В опубликованной 25 августа 1906 правительственной программе реформ обещалось рассмотреть, какие ограничения для евреев «как вселяющие лишь раздражение и явно отжившие» могут быть немедленно отменены.

Но в то же время российское правительство было сильнейше обескуражено и самой революцией (растянувшейся ещё на два года разлитого и просто уголовного террора, едва удержанного Столыпиным) — и яркой заметной долей евреев в этой революции.

Раздосадованные не только этой раздёрганной революцией, но ещё и обиднейшим поражением в японской войне, петербургские верхи всё же поддавались соблазнительно простому объяснению, что Россия ничем органически не больна, что вся революция, отначала и целиком, есть злобная еврейская затея и часть мирового иудо-масонского заговора. Всё объяснить единою причиною: евреи! Давно была бы Россия в зените мировой славы и могущества, если бы не евреи!

И этим близоруким, удобным объяснением вельможные круги ещё бесповоротнее определяли своё близкое падение.

Суеверная убеждённость в исторической силе заговоров (хотя бы такие и состаивались, частные или общие) совсем упускает из виду главную причину неудач отдельных лиц или государственных образований: человеческие слабости.

Наши русские слабости — и определили печальную нашу историю, под уклон — от бессмыслицы никонианского раскола, жестоких петровских безумств и уродств, и через национальный обморок послепетровской чехарды, вековую трату русских сил на внешние, чужие задачи, столетнее зазнайство дворянства и бюрократическое костенение сквозь XIX век. Не посторонний заговор был, что мы покинули наше крестьянство на вековое прозябание. Не посторонний заговор был, что величавый и жестокий Петербург подавлял тёплую малороссийскую культуру. Не посторонний заговор был, что по четыре министерства не могли рассудить, кому же из них принадлежит какое-нибудь дело, и годами изморочно прокручивали его по четырём кругам, ещё в каждом от помощника столоначальника до министра. Не посторонний заговор был, что один за другим наши императоры не понимали темпа мирового развития и истинных требований времени. Сохранялись бы в нас духовная чистота и крепость, истекавшие когда-то от Сергия Радонежского, — не страшились бы мы никаких ни заговоров, ни раззаговоров.

Нет, никак не сказать, что евреи «устроили» революцию Пятого или Семнадцатого годов, как их не устраивала и ни одна другая, в целом, нация. Да и ни русские, ни украинцы, в целом как нация, не устраивали еврейских погромов.

Легко бы всем нам оглядеться на революцию и отречься от своих «отщепенцев». Это были, мол, «не-еврейские евреи»179 или — то были «интернационалисты, а не русские». Но ни одна нация не может не отвечать за своих членов. Мы, как нации, подпитываем их развитие.

В случае революционной еврейской молодёжи (и, увы, их воспитателей) и тех евреев, которые «были важной движущей силой революции»180, забыт был мудрый совет Иеремии иудеям, переселённым в Вавилон: «И заботьтесь о благосостоянии города, в который Я переселил вас, и молитесь за него Господу; ибо при благосостоянии его и вам будет мир» (Иерем. 29-7).

А присоединившиеся к революции российские евреи — рвались этот Город опрокинуть, не предвидя последствий.

 

Роль маленького, но энергичного еврейского народа в протяжной и раскидистой мировой истории — несомненна, сильна, настойчива и даже звонка. В том числе и в русской истории. Однако она остаётся — исторической загадкой для всех нас.

И для евреев — тоже.

Эта странная миссия — отнюдь не приносит и счастья им.

 

 

1. Вл. Жаботинский. Введение // Х. Н. Бялик. Песни и поэмы. СПб.: Изд. Зальцман, 1914, с. 42-43.

2. Вл. Жаботинский. В траурные дни // [Сб.] Фельетоны. СПб.: Типография «Герольд», 1913, с. 25.

3. М. Кроль. Кишиневский погром 1903 года и Кишиневский погромный процесс // Еврейский мир: Сб. II* (далее — ЕМ-2). Нью-Йорк: Союз русских евреев в Нью-Йорке, 1944, с. 377.

4. Там же.

5. С. Диманштейн. Революционное движение среди евреев // [Сб.] 1905: История революционного движения в отдельных очерках (далее — «1905») / Под ред. М. Н. Покровского, т. 3, вып. 1, М.; Л.: ГИЗ, 1927, с. 150.

6. Н. А. Бухбиндер. Еврейское рабочее движение в Гомеле (1890-1905 г.г.) // Красная летопись: Исторический журнал. Пг.: ГИЗ, 1922, № 2-3, с. 65-69.

7. Там же, с. 38.

8. Киевская судебная палата: Дело о гомельском погроме // Право, СПб., 1904, № 44, с. 3041-3042.

9. Дело о гомельском погроме // Право, 1904, № 44, с. 3041- 3043.

10. Там же, с. 3041.

11. Там же, с. 3043-3046.

12. Н. А. Бухбиндер. Еврейское рабочее движение в Гомеле (1890-1905 г.г.) // Красная летопись, 1922, № 2-3, с. 69.

13. Л. Прайсман, Погромы и самооборона // "22": Общественно-политический и литературный журнал еврейской интеллигенция из СССР в Израиле. Тель-Авив, 1986/87, № 51, с. 178.

14. Г. Б. Слиозберг. Дела минувших дней: Записки русского еврея: В 3-х т. Париж, 1933-1934, т. 3, с. 78-79.

15. Слиозберг, т. 3, с. 77.

16. Дело о гомельском погроме // Право, 1904, № 44, с. 3040.

17. Еврейская Энциклопедия (далее — ЕЭ): В 16-ти т. СПб.: Общество для Научных Еврейских Изданий и Изд-во Брокгауз-Ефрон, 1906-1913, т. 6, с. 666.

18. Слиозберг, т. 3, с. 78-87.

19. ЕЭ, т. 6, с. 667.

20. Я. Г. Фрумкин. Из истории русского еврейства // [Сб.] Книга о русском еврействе: От 1860-х годов до Революции 1917 г. (далее — КРЕ-1). Нью-Йорк: Союз Русских Евреев, 1960, с. 61.

21. Foster Rhea Dulles. The Road to Teheran: The Story of Russia and America, 1781-1943. Princeton, NJ: Princeton University Press, 1944, p.p. 88-89.

22. Граф С. Ю. Витте. Воспоминания. Царствование Николая II: В 2-х т. Берлин: Слово, 1922, т. 1, с. 376, 393.

23. Tyler Dennett. Roosevelt and the Russo-Japanese War. Doubleday, Page and Company, 1925 (reprinted, Gloucester, Mass.: Peter Smith, 1959), c. 2.

24. Слиозберг, т. 3, с. 155.

25. ЕЭ, т.16, с. 41.

26. Encyclopaedia Judaica, vol. 14. Jerusalem: Keter Publishing House Ltd., 1971, p. 961.

27. Александр Давыдов. Воспоминания. 1881-1955. Париж, 1982, с. 225.

28. Витте. Воспоминания..., т. 2, с. 286-287.

29. Слиозберг, т. 3, с. 97, 100-101.

30. ЕЭ, т. 5, с. 863.

31. Слиозберг, т. 2, с. 190.

32. ЕЭ, т. 5, с. 671, 864.

33. Фрумкин // КРЕ-1, с. 64, 109-110.

34. Ген. А. Н. Куропаткин. Задачи русской армии. СПб., 1910, т. 3, с. 344-345.

35. ЕЭ, т. 2, с. 239-240 (сравнение со средним соотношением от 1899 до 1903).

36. Киевлянин, 1905, 16 дек. // В.В. Шульгин. «Что нам в них не нравится...»: Об Антисемитизме в России*. Париж, 1929, Приложения, с. 308.

37. ЕЭ, т. 5, с. 705-707.

38. ЕЭ, т. 3, с. 168-169.

39. А. И. Деникин. Путь русского офицера. Нью-Йорк: Изд-во им. Чехова, 1953, с. 285.

40. ЕЭ, т. 3, с. 169.

41. Витте. Воспоминания..., т. 1, с. 394-395.

42. B'nai B'rith News*, May 1920, vol. XII, No. 9.

43. Витте. Воспоминания..., т. 1, с. 401.

44. Г. Я. Аронсон. В борьбе за гражданские и национальные права: Общественные течения в русском еврействе // КРЕ-1, с. 221-222.

45. М. Л. Вишницер. Из петербургских воспоминаний / / КРЕ -1, с. 41.

46. Ст. Иванович. Евреи и советская диктатура // (Сб.) Еврейский мир: Ежегодник на 1939г. Париж: Объединение русско-еврейской интеллигенции, с. 41-42.

47. Слиозберг, т. 3, с. 132, 248-249.

48. Там же, с. 138, 168.

49. Там же, с. 142-147, 152-157.

50. М. Л. Кроль. Страницы моей жизни, т. I, Нью-Йорк: Союз Русских Евреев в Нью-Йорке, 1944, с. 299-300.

51. ЕЭ, т.14, с. 515.

52. Российская Еврейская Энциклопедия (далее — РЕЭ): 1994 — … [2-е продолж. изд., испр. и доп.], т. 3, М.. 1997, с. 65.

53. ЕЭ, т. 14, с. 515.

54. Аронсон. В борьбе за... // КРЕ-1, с. 222.

55. Слиозберг, т. 3, с. 170-171.

56. Там же, с. 170.

57. ЕЭ, т. 14, с. 516.

58. ЕЭ, т. 7, с. 437-440.

59. Слиозберг, т. 3, с. 257-258.

60. ЕЭ, т. 14, с. 517.

61. Аронсон. В борьбе за... // КРЕ-1, с. 224.

62. Д. С. Пасманик. Чего же мы добиваемся? // Россия и евреи: Сб. 1 (далее — РиЕ) / Отечественное объединение русских евреев заграницей. Париж: YMCA-Press, 1978 [переизд. Берлин: Основа, 1924], с. 211.

63. Аронсон. В борьбе за... // КРЕ-1*, с. 224.

64. Г. Свет. Русские евреи в сионизме и в строительстве Палестины и Израиля // КРЕ-1, с. 263-264.

65. Вл. Жаботинский. Еврейская крамола // [Сб.] Фельетоны, с. 43.

66. Слиозберг, т. 3, с. 253, 255, 262.

67. Там же, с. 255-256.

68. Слиозберг, т. 3, с. 258.

69. Там же, с. 263.

70. Там же, с. 265.

71. Кроль. Страницы..., с. 283-284.

72. Д. Шуб. Евреи в русской революции // ЕМ -2, с. 138.

73. Краткая Еврейская Энциклопедия (далее — КЕЭ): 1976 — … [продолж. изд.], т. 2, Иерусалим: Общество по исследованию еврейских общин, 1982, с. 111.

74. РЕЭ, т.3, с. 378-379.

75. РЕЭ, т. 2, с. 517.

76. РЕЭ, т. 1. с. 436, 468; т. 2, с. 13, 218.

77. КЕЭ, т. 1, с. 124.

78. А. Ветлугин. Авантюристы Гражданской войны. Париж: Imprimerie «Zemgor», 1921, с. 65-67, 85.

79. И. Гроссман-Рощин. Думы о былом (Из истории белостоцкого, анархического, «чернознаменского» движения) // Былое: Журнал, посвященный истории освободительного движения. М., 1924, № 27-28, с. 179.

80. Бен-Хойрин. Анархизм и еврейская масса // [Сб.] Соблазн Социализма: Революция в России и евреи / Сост. А. Серебренников. Париж; М.: YMCA-Press; Русский Путь, 1995, с. 453.

81. КЕЭ, т. 7, с. 398.

82. Диманштейн // «1905»*, т. 3, вып. 1, с. 174.

83. Международное финансовое положение царской России во время мировой войны // Красный архив*, 1934, т. 64, с. 28.

84. Речь, 1917, 25 марта, с. 6.

85. Диманштейн // «1905», т. 3, вып. 1, с. 175.

86. ЕЭ, т. 7, с. 370.

87. Доклад директора департамента полиции Лопухина министру внутренних дел о событиях 9-го января // Красная летопись, 1922, № 1, с. 333.

88. В. Невский. Январские дни в Петербурге в 1905 году // Там же, с. 51,53.

89. [Сб.] Соблазн социализма, с. 329.

90. РЕЭ, т. 2, с. 79.

91. Диманштейн // «1905», т. 3, вып. 1, с. 144.

92. И. Бухбиндер. 9 января и еврейское рабочее движение // Красная летопись, 1922, № 1, с. 81-87.

93. Диманштейн // «1905», т. 3, вып. 1, с. 145. 147.

94. Там же, с. 150-151.

95. Там же, с. 123-124.

96. КЕЭ, т. 2, с. 513.

97. Диманштейн // «1905», т. 3, вып. 1, с. 106, 152.

98. ЕЭ, т. 7, с. 602.

99. КЕЭ, т. 2, с.513.

100. КЕЭ, т. 6, с. 566.

101. Право, 1905, 5 мая, с. 1483-1484.

102. КЕЭ, т. 2, с. 513; Диманштейн // «1905», т. 3, вып. 1, с. 152-153.

103. Диманштейн // «1905», т. 3, вып. 1, с. 153.

104. Там же, с. 164.

105. Там же, с. 165-166.

106. Там же, с. 167-168.

107. Диманштейн // «1905», т. 3, вып. 1, с. 173-175.

108. Там же, с. 177-178.

109. ЕЭ, т. 5, с. 99-100.

110. КЕЭ, т. 1, с. 560.

111. Манифест 17 октября [Документы] // Красный архив, 1925, т. 11/12, с. 73, 89.

112. КЕЭ, т. 7, с. 349.

113. Слиозберг, т. 3, с. 175.

114. Манифест 17 октября (Документы) // Красный архив, 1925, т. 11/12, с. 99-105.

115. Витте. Воспоминания..., т. 2, с. 52-54.

116. Киевлянин, 1905, № 305 // Шульгин *, Приложения, с. 271-274.

117. Всеподданнейший отчет о произведенном сенатором Турау наследовании причин беспорядков, бывших в гор. Киеве // Материалы к истории русской контрреволюции, т. 1. Погромы по официальным документам. СПб., 1908, с. 203-296.

118. КЕЭ, т., 6, с. 567.

119. Киевлянин, 1905, № 290, 297, 311, 317, 358 // Шульгин*, Приложения, с. 286-302.

120. Всеподданнейший отчёт сенатора Кузминского о причинах беспорядков, происходивших в г. Одессе в октябре 1905 г., и о порядке действия местных властей // Киевский и одесский погромы в отчётах сенаторов Турау и Кузминского. СПб.: Летописец, [1907], с. 111-220.

121. Одесский погром и самооборона. Париж: Западный Центральный Комитет Самообороны Поалэ-Цион, 1906, с. 50-52.

122. Вл. Жаботинский. Введение // Х. Н. Бялик. Песни и поэмы. СПб.: Изд. Зальцман, 1914, с. 44.

123. Д. Айзман. Искушение // Русская воля, 1917, 29 апреля, с. 2-3.

124. Прайсман // "22", 1986/87, № 51, с. 179.

125. Государственная Дума — Второй созыв (далее — ГД-2): Стенографический отчёт. Сессия 2, т. 1, СПб, 1907, заседание 24, 9 апр. 1907, с. 2033.

126. Одесский погром... / Поалэ-Цион, с. 64-65.

127. Там же, с. 53.

128. Киевлянин, 1905, 14 нояб. // Шульгин*, Приложения, с. 303-308.

129. Одесский погром... / Поалэ-Цион, с. 53-54.

130. КЕЭ, т. 6, с. 122.

131. Одесский погром... / Поалэ-Цион, с. 63-64.

132. Диманштейн // «1905», т. 3, вып. 1, с. 172.

133. Шульгин*, Приложения, с. 292.

134. Отчёт сенатора Кузминского, с. 176-178.

135. Отчёт сенатора Турау, с. 262.

136. КЕЭ, т. 6, с. 566.

137. Там же.

138. ЕЭ, т. 12, с. 620-622.

139. Я. Л. Тейтель. Из моей жизни за 40 лет. Париж: Я. Поволоцкий и Ко., 1925, с. 184-186.

140. Прайсман // "22", 1986/87, № 51, с. 183.

141. Слиозберг, т. 3, с. 180.

142. Диманштейн // «1905», т. 3, вып. 1, с. 172.

143. Слиозберг, т. 3, с. 177.

144. Фрумкин // КРЕ-1, с. 71.

145. Речь, 1906, 5 мая.

146. Ю. Ларин. Евреи и антисемитизм в СССР*. М.; Л.: ГИЗ, 1929, с. 36, 292.

147. Encyclopedia Judaica, vol. 13, p. 698.

148. КЕЭ, т. 6, с. 568.

149. Д. П. Маковицкий. 1905-1906 г. в Ясной Поляне // Голос минувшего, М.. 1923, № 3, с. 26.

150. ГД-2, сессия 2, заседание 8, 12 марта 1907, с. 376.

151. Прайсман // "22", 1986/87, № 51, с. 183, 186-187.

152. Новое время, 1905, 20 нояб. (3 дек.), с. 2-3.

153. ГД-3, сессия 4, заседания 102, 29 апр. 1911, с. 3148.

154. ЕЭ, т. 14, с. 519.

155. Энциклопедический словарь. СПб.: Брокгауз и Ефрон. Дополн. том, II [4/д], 1907, с. 869.

156. Борис Орлов. Россия без евреев // «22», 1988, № 60, с. 151.

157. Encyclopaedia Britannica, 15th ed., 1981, vol. II, p. 62, clmn. 2.

158. ГД-1, сессия 1, заседание 12, 19 мая 1906, с. 524.

159. И. О. Левин. Евреи в революции // РиЕ, с. 135.

160. Диманштейн // «1905», т. 3, вып. 1, с. 163.

161. Из истории анархического движения в Белостоке // Соблазн социализма, с. 417-432.

162. ЕЭ, т. 5, с. 171-172.

163. Диманштейн // «1905», т. 3, вып. 1, с. 180.

164. И. Гроссман-Рощин // Былое, 1924, № 27-28, с. 180- 182.

165. ЕЭ*, т. 5, с. 171, 174.

166. Там же*, с. 170, 172.

167. Прайсман // «22», 1986/87, № 51, с. 185-186.

168. Диманштейн // «1905», т. 3, вып. 1, с. 180.

169. Der Letzte russtsehe Alleinherrscher. Последний самодержец: Очерк жизни и царствования императора России Николая II-го. Берлин: Eberhard Froweln Verlag, [1913], с. 340.

170. А. Попов. Заем 1906 г. в донесениях русского посла в Париже // Красный архив, 1925, т. 11/12, с. 432.

171. К переговорам Коковцова о займе в 1905-1906 г.г. // Красный архив, 1925, т. 10, с. 7.

172. Переписка Н. А. Романова и П. А. Столыпина // Красный архив, 1924, т. 5, с. 106.

173. Слиозберг, т. 3, с. 185-188.

174. Г. А. Ландау. Революционные идеи в еврейской общественности // РиЕ, с. 116.

175. ГД-2, сессия 2, заседание 5, 6 марта 1907, с. 151.

176. ЕЭ, т. 2, с. 235-236; КЕЭ, т. 6, с. 568.

177. Б. И. Гольдман (Б. Горев). Евреи в произведениях русских писателей. Пд.: Свободное Слово, 1917, с. 28.

178. КЕЭ, т. 7, с. 348.

179. См., например: Paul Johnson. A History of the Jews. HarperCollins, 1987, p. 448.

180. КЕЭ, т. 7, c. 349.

       далее       назад       начало главы       оглавление